Глава 13. Черничный чизкейк

Айлин

Кондитерская, ночь, охрана. Кайрус был у лекарей, потом его ждал император, а я настояла на том, чтобы отправиться к себе. Мне нужно было увидеть после всего Мартина, убедиться… Что его там не было? Что он бы не позволил так поступить со мной, даже если сам был северным агентом?

Глупо было думать о подобном после всего произошедшего, но я ждала. Золотая линия вспыхнула вдоль стены, прошла по оконной раме и остановилась возле двери. Я отложила мамину шкатулку, которую все это время держала на коленях, взяла оставленный Кайрусом кинжал и подошла к окну.

Мартин стоял за границей защиты в окружении охраны.

Просто с дорожной сумкой через плечо и поднятыми пустыми руками. Рыжие волосы высохли после дождя неровными прядями, на одежде остались следы копоти, а лицо было донельзя усталым.

– Госпожа, генерал приказал…

– Заходи, – прервала я солдата.

Мартин быстро пересек границу, знаки погасли за его спиной, и брат оказался в кондитерской. Витрины были пусты, не пахло больше ни ванилью, ни сладким кремом. Из света я оставила только слабую лампу.

– Генерал уехал?

– К императору. Его могут арестовать, – закусила губу, зная, что ничем не могу помочь.

Мартин коротко прикрыл глаза, провел ладонью по лицу и повернулся к окну.

– Тогда времени меньше, чем я надеялся.

Он развязал сумку. Внутри лежали стручок ванили, небольшая баночка засахаренной вишни, соль в бумажном свертке и несколько веточек мяты. Последним Мартин достал маленький металлический футляр. Когда открыл, на темной ткани оказался свежий белый цветок апельсина.

– Где ты взял его?

Мартин лишь усмехнулся на мой вопрос. Я положила кинжал возле шкатулки и села напротив, наблюдая за тем, что он делает. Ингредиенты были мне знакомы – мы с Кайрусом их уже разгадали.

– Что происходит, Мартин?

Мартин вытащил из кармана узкую полоску серой бумаги. По краю тянулся почти стертый пятилистник, несколько слов были записаны северным шифром.

– Север считает, что Кайрус вывез шкатулку в кондитерскую, потому что там проще спрятать ее среди старых вещей Элизы. Первый отряд уже движется сюда, и я надеюсь, люди генерала знают свое дело. Но в поместье тебе было бы также небезопасно – его собираются сжечь.

Я похолодела. Поднялась, но Мартин крепко взял меня за запястье, призывая остановиться и сесть обратно.

– Нам нужно успеть открыть шкатулку. Адъютанта генерала я предупредил, чтобы готовились. Я отдам остатки ключа, и если решишь не открывать, я помогу уничтожить шкатулку. Но решить нужно сейчас.

Я смотрела на него, сжимая пальцы. Внутри находилось то, за что мама погибла. Имена людей, которые охотились за мной. Доказательства, за которые она погибла, оставив нас одних. Хотела ли я узнать все это? Или лучше похоронить и оставить в прошлом?..

– Айлин.

– Открываем, – выдохнула я.

Я вытерла поверхность стола и достала сложенный рецепт апельсинового тарта. Бумага пережила оранжерею, кондитерскую, похищение. На сгибах появились надрывы, один угол потемнел от воды, но мамин почерк все еще можно было разобрать.

Стоило положить рецепт на цветок шкатулки, чернила дрогнули снова.

Апельсин. Ваниль. Вишня. Соль. Мята.

– Не плод, а цветок, – поправил Мартин. – Вы почти угадали.

Он достал белый цветок из футляра и положил на первый лепесток. Резьба сразу потеплела, по краю прошла слабая голубая искра. Мартин передал мне стручок ванили. Я провела им по второму лепестку, и дерево впитало запах так быстро, будто стало теплым тестом. На третьем остался темный след от вишневого сока, четвертый побелел под крупинками соли, пятый отозвался прохладой, когда я растерла между пальцами лист мяты.

Брат запел тихо, почти так же, как у фонтана:

– Ква-ква, маленькая, тише…

Под апельсиновым цветком вспыхнула первая линия.

– Лист большой нас не отдаст.

Золотистый свет обогнул ваниль и перешел ко второму лепестку. Я узнала песню и продолжила вместе с ним:

– Дождь пройдет по старой крыше…

Вишневый сок потянулся по резьбе тонкой красной нитью. На четвертой строке растаяла соль.

– Гром уйдет и не найдет.

Мартин замолчал. Последних слов Лина не знала, а мне память подкидывала только тесный чулан, грозу и маленькую ладонь возле двери. До тех пор, пока не появился брат и не рассказал конец песенки.

– Лягушонок, спрячь нос: буря мимо, буря врозь.

Мята рассыпалась серебристой пылью. Все пять линий соединились возле сердцевины цветка и погасли, но замок не открылся.

– Теперь кровь, – произнес Мартин.

На столе лежал кинжал Кайруса, я помедлила, но взяла его. После северной каменной плиты мысль о лезвиях заставляла пальцы дрожать, и я с трудом проколола подушечку пальца острием лезвия.

Капля крови упала в круглую сердцевину. Несколько мгновений ничего не происходило, затем дерево впитало ее, и из глубины шкатулки донесся тихий щелчок. Второй. Третий.

Пятилистник раскрылся. Каждый лепесток приподнялся отдельно, повернулся и ушел в дерево, освобождая пять узких металлических штифтов. По стенкам пробежали линии, которых прежде не было, а внутри что-то тяжело сдвинулось.

Мы с Мартином одновременно отступили. Из щели вырвался холодный воздух, пахнущий сушеной мятой и железом. Шкатулка несколько раз дрогнула, словно внутри бился маленький механизм, а затем крышка медленно поднялась.

Я не знала… что хотела увидеть. Может быть, письмо. Послание для нас, ее детей, хотя все, что она могла и хотела бы нам сказать, наверняка говорила при жизни. И потому не удивилась, когда внутри оказались лишь документы.

Тонкие листы были сложены в плотные пачки, каждая перевязана нитью своего цвета и отмечена датой. Под ними находились две узкие книги в темной коже, карта столицы с десятками проколов и металлические пластины, на которых проступали зашифрованные строки. Ни украшений, ни детских воспоминаний, ни прощального послания.

Мартин потянулся к верхней пачке, но остановил руку над ней и посмотрел на меня. Я кивнула.

На первом листе были перечислены северные явки, рядом мама оставила даты, суммы и короткие примечания. Мартин прочитал несколько строк, затем достал серую полоску с полученным приказом и приложил к бумаге.

– Это один шифр, – произнес он. – Только здесь есть вторая часть.

Под серой полоской проступили настоящие слова: имена, склады, дома, где меняли документы, и лодочные пристани, через которые людей вывозили на Север. Следующая пачка была перевязана золотистой нитью. Здесь не оказалось ни одного северного знака. Только гербы имперских ведомств, копии распоряжений и счета.

Я не понимала половины формулировок, зато понимала цифры. Один чиновник пропускал северные грузы через таможню и получал за каждый ящик сумму, на которую можно было купить небольшой дом. Другой продавал списки переселенцев, выбирая людей без влиятельных родственников. Третий передавал сведения обеим сторонам и каждый раз называл это государственной необходимостью.

– Они работали на Север? – спросила я.

– На себя, – Мартин покачал головой. – Север просто платил больше.

Кайрус был прав. Архив угрожал не Империи и не Северу, а людям по обе стороны границы, которые слишком долго прикрывали собственную выгоду приказами и служебным положением. Высокие статусы… Титулы. Дома. Все бы рухнуло в один миг.

Я доставала пачку за пачкой. Мама фиксировала встречи, переписывала приказы, отмечала противоречия и собирала доказательства. Отличались лишь последние материалы, собранные с той же скрупулезностью.

Потребовали передать дочь для проверки наследственной памяти. Отказ.

Имперский посредник предложил защиту в обмен на полный архив. Гарантии детям не предоставлены.

Еще через несколько страниц.

Север знает о втором ребенке. К работе не допускать. Прямым наследником не является, к кровной печати доступа не имеет.

Мартин выхватил лист прежде чем я успела дочитать. Он перелистнул сразу несколько страниц. Под отчетами лежала тонкая папка без шифра, на обложке которой было написано только одно имя.

Мартин Розье.

Брат долго смотрел на него, потом развязал выцветшую ленту. Первым оказалось свидетельство о рождении. Имя матери мне ничего не говорило, но рядом в примечании стояло: младшая сестра Элизы Розье. Ниже лежало решение об опеке, принятое после ее смерти, затем новое свидетельство, в котором Элиза официально называла Мартина своим сыном и давала ему собственную фамилию.

Я подняла глаза. Мартин читал тот же лист, но лицо стало совершенно неподвижным.

– Я не ее сын, – произнес он.

– Мартин…

– Настоящей матерью была сестра.

– Мама забрала тебя и записала своим сыном. Мартин… – я потянулась к нему.

Он горько рассмеялся и отступил от стола, сжав рыжие пряди в пальцах. Бумага дрожала в руке.

– Поэтому игла была нужна им от тебя. Поэтому Север никогда не пытался открыть шкатулку моей кровью, они все знали.

Мартин расхохотался еще громче, затем резко замолчал и медленно положил свидетельство на стол.

– Значит, я не твой брат.

Я вспомнила мальчика за дверью чулана – то немногое, что воскресло в памяти по-настоящему. Его ладонь возле щели, шепот про грозу и шрам на запястье. Вспомнила Мартина в кондитерской, который пек пирожные и каждый раз вставал между мной и опасностью. Может быть, неправильно, может быть, опасно, но…

– Для меня ты брат, Мартин.

Он посмотрел так резко, будто я ударила.

– Айлин, одна бумага не делает меня хорошим братом.

– Мама назвала тебя сыном, а я помню, как ты сидел возле чулана и охранял меня от грома. Ты и теперь меня охранял, так какая разница, что написано на дурацкой бумажке?

Мартин отвернулся, несколько мгновений стоял, опираясь ладонями о край стола, и смотрел на бумаги. Я подошла ближе и положила пальцы на его запястье поверх старого шрама. Аккуратно обняла второй ладонью, наблюдая, как он взял последние листы.

Последний документ был не маминым – северный приказ, вложенный между свидетельствами, и носил ту же печать, что бумага Мартина.

После устранения Элизы объект М изъять. Прямым наследником не является, к архиву доступа не имеет. Сохранить версию спасения. Использовать знание дома, привычек дочери и привязанность к ней. Подготовить к работе после завершения обучения.

Ниже стояла дата: через два дня после смерти мамы.

Пальцы Мартина сжали край так сильно, что бумага затрещала.

– Они сказали, что спасли меня, – произнес он. – Что люди Империи искали детей Элизы, чтобы уничтожить свидетелей, а Север успел вывести меня первым. Я думал… Все эти годы думал, что они забрали меня потому, что я ее сын.

Горько усмехнулся, а я уже обнимала его двумя руками.

– Поэтому и забрали. Да… Я знал дом, помнил песню, мог однажды найти тебя. Удобный мальчик, который будет благодарен за спасение и всю жизнь пытаться заслужить право вернуться к семье.

Под приказом лежала последняя запись Элизы. Всего несколько сухих строк, сделанных торопливым почерком, ни слов любви, ни желания оправдаться, но…

Повторный запрос на передачу М отклонен. Ребенок не является участником сети. Подготовлены два места в выездных документах. Архив остается единственной гарантией до вывоза детей.

Мама знала, что ее предадут, и все равно готовила документы на двоих. Я подвинула лист к Мартину.

– Она собиралась забрать нас обоих.

Он прочитал, закрыл глаза и несколько мгновений не дышал, потом аккуратно сложил приказ Севера отдельно от маминой записи.

– Просто забрали следующий инструмент, когда предыдущий сломался, – прошептал глухо.

На внутренней стороне крышки тем временем проступил пятилистник. Сначала загорелся один лепесток, затем второй. Холодный свет прошел по металлу, выбрался на край шкатулки и тонкой нитью потянулся к окну. Сигнал открытия прошел сквозь стекло и исчез в направлении города.

Мартин проследил за ним, затем посмотрел на часы возле камина.

– Скоро все узнают, что мы открыли шкатулку.