Со времен Проспера Мериме и до наших дней Запад накопил огромную литературу о наших писателях. Литер­атура эта вначале была случайной, потом все возрастала и сейчас это сплошная масса. Вот уже более пятидесяти лет как русская литература изучается не только в Рос­сии, но и на Западе. Необходима связь того и другого изучения, нам нужно оценить сделанное Западом для русской литературы, нужно ответить западным критикам и историкам, как бы ни были они добросовестны и любовны в отношения к русской литературе, не всюду мы находим у них правильное слово и счастливую угадку, польза дела требует спора, тем более что у Запада существуют мнения, необычайно там живучие и на наш взгляд от начала до конца неверные. Запад плодовит к изучении отдельных русских авторов, Запад уже сам давно стал подводить итоги всему сказанному в Европе и в Америке о Тургеневе, о Достоевском, о Толстом, об одном Достоевском существуют четыре сводных монографии, одна, изображающая усвоение Достоевского всеми европейскими литературами, три других, посвя­щенные каждая истории Достоевского в трех больших литературах Европы.[5]

Разумеется, каких бы частных тем ни касался западный критик и исследователь, всюду сказывается общий взгляд его на русскую культуру и русское искусство. Именно эти общие убеждения Запада требуют раньше всего нашей ответной критики. Для нас самих дело огромной важности уяснить себе индивидуальные черты русского писательства, дать себе отчет, в чем состоит русское своеобразие в литературе, анализ и обоснование которого мы найдем и у Белинского, и у Добролюбова и у Аполлона Григорьева. Сами русские художники не­мало сделали для уяснения того, в чем состоит национальная природа русского искусства, здесь на первом месте стоят писания Горького, в чьих статьях сказано о национальном русском стиле первоосновное. Одновременно с этим познанием извнутри, накоплялись со стороны, с Запада, суждения и мнения о русской литературе и ее целом, часто очень острые и характерные, исподволь они сложились длинными рядами и сериями, и можно сейчас говорить о некоем внешнем образе русской литературы, о том, какой она во всем своем богат­стве рисуется извне, в восприятии и в понимании западных народов. Западные суждения имеют свою ценность для нас, они имеют предварительное значение в работе, к которой мы едва лишь приступаем. Полностью мы узнаем, что такое русская литература в ее своеобразии лишь тогда, когда будет проведено во весь их рост сравнительное изучение мировых литератур и русской, когда сопоставлены будут стиль со стилем и эстетика с эстети­кой. Это высшее честолюбие и высшая задача для наших историков литературы, где бы ни лежали их специаль­ные интересы — изучением чужих литератур и изучением родной принести данные для познания того, что такое родная литература и что она значит в кругу и в среде мировой словесности. Это труд долгий, и это труд поколений. Покамест же многое можно предузнать и предвосхитить, хотя бы в очень черновом и несовершенном виде из тех оценок русской литературы, которые сделаны были на Западе. Ведь вольно или невольно каждый западный критик судил о русской литературе, исходя именно из мировых сопоставлений, он сравнивал ее с литературой своей страны, с литературой Европы и так только входил в нее. Чуждость, необычность рус­ских произведении и желание их определить заставляли первых западных ценителей литературной России напрягать весь свои художественный опыт, а это был чаще всего национальный опыт, и так только они приобретали опору, чтобы духовно овладеть незнакомым явлением. Расчлененные, наукообразные сопоставления почти не встречаются у западных критиков русской литературы. Особенно у первых по времени критиков все сводится к общему взрыву мыслей и чувствований, к горячей .записи того, что удивило и обогатило их. Зато их отклик на русские явления целен и часто очень жизнен. Сгу­щенный опыт собственной национальной художественной культуры, на котором воспитан критик, который неотделим от него самого, обыкновенно сказывается в первых же общих его суждениях о русском искусстве. Он сравнивает, сам не зная того, что он производит сравнение и сравнения. Он высказывается лично, не зная, что он высказывается национально-коллективно. Статья, подписанная личным именем, нередко бывает высказываньем от имени целого века национальной культуры.

Здесь бывают нечаянные ошибки впечатления, но нет намеренной лжи, а ложь стала появляться, когда позднее выяснились огромные размеры русского влияния и когда ревнители собственных национальных литератур стали подыскивать соображения, пригодные для того, чтобы умалить это влияние — оно было обидным для их национального самолюбия. К тому же появились корыстные политические мнения — вместе с русской литературой хотели оттеснить и новую Россию, понизить ее роль в Европе.

Многое в западной критике конца века есть неразвернутое безотчетное сравнение литературного Запада с литературной Россией, сравнение — зачастую верное и многообещающее. Впоследствии, когда наши собственные исследователи дадут строгие и распространенные сравнения, эти наброски, эти первичные мнения и оценки западных критиков окажутся для нас подспорьем. Здесь сильнее других писатели и критики конца 19 века — их общие суждения о русской литературе остаются на За­паде до сих пор лучшими,— лишь в некоторых, правда, очень важных пунктах, их поправили западные писатели 20-х годов нашего века, это были тоже годы успешных и продуктивных толкований русской литературы на Западе.

Литература Запада второй половины прошлого века была захвачена натурализмом, позитивизмом, декадан­сом и эстетством. Но еще помнились более высокие и здоровые традиции европейского искусства, у самих натуралистов и упадочников была воля к лучшему, в русской литературе западные писатели этого периода искали обновления, не столько перетолковывали ее на свой манер, как это бывало позднее, сколько старались уловить в ней недостающее им самим, охотно шли на­встречу русским особенностям, хотели усвоить их. Сам конец века, принесший крупные перемены в социальной жизни европейских народов, располагал к новшеству. Тогда еще не знали, что создается империалисти­ческая Европа, но видели, что привычное ломается, и с готовностью тянулись к непривычному, в каких бы формах оно ни являлось.

Среди критиков 80-х, 90-х годов, нам кажется, преимущество принадлежит французам. Не случайно из среды французских критиков возникла книга Вогюэ, влияние этой книги едва ли можно учесть, мнения Вогюэ господствуют на Западе и сегодня, несмотря на то что Вогюэ был не раз отвергнут и даже осмеян. Сами отвергающие под другими формулами все же продолжают дер­жаться взглядов Вогюэ. К несчастью, больший успех имели не те тонкие и проницательные страницы, которых так много у Вогюэ, а его необдуманные общие приго­воры русской культуре, как культуре консервативной, «восточной», «буддистской».

Французская литература к концу века оставалась самой смелой и беспокойной в Европе. Европа испытывала литературный кризис. На первых порах делались попытки справиться с кризисом своими же внутренними западными средствами. И тут чаще всего в литературах Европы на помощь призывалась Франция: Бальзак, Фло­бер, Мопассан, Золя. Русский призыв в Европу последо­вал тогда, когда помощь Франции оказалась недостаточной, и нужны были средства, собранные за пределами Запада. Но уже то обстоятельство, что литературы фран­цузская и русская могли выступить на сходной роли, это обстоятельство само по себе указывает на известную близость между ними. Французская национальная эсте­тика резко отличается от русской — поэтому французы были так чувствительны к русской манере, так удивлялись ей. Зато классический социальный реализм французов, широкий и последовательный, делал для французов в русском искусстве многое непосредственно внятным, они находили в России также и знакомое, и это помогало им не только чувствовать русское своеобразно, но и сознательно приобщаться к нему.

К концу прошлого века было высказано более чем когда либо общих суждений о русской литературе. Ее знали уже не обрывками, а том за томом сочинений русских классиков. Она уже стала доступной, но все еще оставалась внове, и в ней видели цельное национальное явление еще не расщепившееся по отдельным писателям и по отдельным книгам. Откликался ли Запад на Тургенева, Толстого, Достоевского, это был отклик на Россию в каждом писателе искали не столько его самого, сколько нацию и культуру, породившие его. Статьи, написанные тогда о Тургеневе, — подробнее других в замечаниях о русском стиле и русской эстетике. Тургенев на Запад пришел первым, поэтому на нем и были составлены первые общие характеристики русского искусства каким оно представилось Западу. Многое, что сначало приписывалось Тургеневу, позднее было снято с него и перенесено на других русских. В западной критике весьма устойчиво сравнение Достоевского с Рем­брандтом, то оно — беглая метафора, то оно — серьез­ный путь к пониманию Достоевского. Между тем впервые приложили его не к Достоевскому, а к Тургеневу.

Именно у Тургенева критик Эннекен обнаружил рем­брандтовское искусство «светотени», в которой ютятся образы обиженных, социально хрупких и непышных по своему обличию людей.

Западу нередко доводилось очень цепко и точно очертить контур русских литературных явлений. Ищущий не всегда до конца знает, что он имеет, — он слишком сросся со своим имением, чтобы до конца отдавать себе в нем отчет. Так, Запад очень часто напоминает нам, чем именно мы владеем, мы находим у западных критиков описание наших литературных богатств, которые у нас самих не всякую минуту на перечете. Не следует, однако, чересчур полагаться на эти внешние, на Западе сделанные наблюдения над нашей художественной жизнью. Говорят, со стороны виднее. Но изнутри тоже виднее, и к тому же изнутри понятнее. Контур наших явлении Запад схватывает, но Запад часто делает ошибки, когда пытается понять, что именно заполняет и определяет этот контур, и тут настоящее слово за нами, тут незаменимы истолкования изнутри, из опыта родной культуры.

Суждения Запада о нашем искусстве, как бы ни были они метки, почти всегда разрозненны и разорваны. Они не могут составить систему, так как именно со стороны система не удается. Привести в порядок западные наблю­дения над русским художественным стилем и над русской эстетикой можем только мы сами. Лишь тогда получат они настоящую цену, когда мы сами укажем вну­тренние основания для этих западных наблюдении и вы­водов и когда, таким образом, мы сосредоточим, уничто­жим ту рассеянность и ту случайность, которая свойственна даже лучшим мыслям иностранцев о литературе России. Без нашей встречной мысли и без нашей про­верки вся огромная уже к сегодняшнему дню «Rossica» остается даже в самых ценных своих частях всего лишь цветником примечательных цитат, остроумных и мало­обязательных сентенций, а иной раз хуже того — собранием философских и ученых анекдотов. Роль русской литературы на Западе чрезвычайна. Но кто же станет думать, что действительный смысл этой роли можно прямо и до конца узнать из западных высказываний о нашей литературе. Они только приблизительно, только окольно объясняют, в чем заключается русское влия­ние, испытанное Западом. Польза этих высказываний— в наведении, восполнять и выверять их нужно непрерывно и с разных сторон, прежде всего тем, что нам самим известно и может быть известно о нашем художественном развитии.