Имя Наума Яковлевича Берковского (1901—1972) уже давно и заслуженно приобрело широкую известность не только в Советском Союзе, но и за рубежом. Человек яркой и крупной индивидуальности и большого литера­турного дарования, он счастливо сочетал в себе качества выдающегося ученого-теоретика, блестящего преподавателя высшей школы, мастера литературного портрета, острой и меткой художественной характеристики.

Н.Я. Берковский родился 11 апреля 1901 г. в Вильнюсе (в то время Вильно). Свои путь в литературе он начал в 1920-х годах. Это было время напряженных литературных боев, и молодой Берковский — боец по самому своему темпераменту — принял в них непосредственное, горячее участие. Включившись в статьях, собранных в первой его книге «Текущая литература» (1930), в споры о путях развития советской художественной прозы, Н.Я. Берковский занял тогда позицию, которая сразу выделила его голос, из общего хора голосов тогдашних критиков и еще сегодня при перечитывании его книги по­ражает своей проницательностью и необычностью. Выдвигая в своих статьях — в противовес лефовцам и представителям других «левых» литературных течений — в качестве ключевой проблемы, стоящей перед советскими писателями, задачу создания социального романа и идеологической драмы большого интеллектуального накала, молодой Берковский увидел главную задачу литературы тех лет в расширении и углублении ее духовного потенциала, в росте проникновения, с одной стороны, во внутренний мир человека, а с другой — в напряженный социально-идеологический смысл конфликтов эпохи. Он рассматривал поэтому пропагандировавшуюся лефовцами (и некоторыми из рапповцев) «литературу факта» как, в лучшем случае, всего лишь первую ступень на пути овладения литературой материалом новой действительности.

Ступень эту он считал по роли для создания будущего советского социально-идеологического романа аналогич­ной той, которую творчество очеркистов «натуральной школы» 1840-х годов сыграло для формирования истоков

большого русского реализма ХIХ века. Отсюда интерес молодого Н.Я. Берковского к таким «периферийным», с точки зрения большинства критиков, литературным явлениям второй половины 1920-х годов, как «поэтическая» проза Б. Пастернака, О. Мандельштама, Н. Тихонова, высокая оценка им «Чапаева» Д. Фурманова, истолкованного как важная веха на пути движения литературы от непосредственного документализма к глубоко содержательной, внутренне насыщенной интеллектуальной прозе. Уже в то время проходит через статьи молодого критика призыв рассматривать классическое наследие не как арсенал формальных средств и технологических приемов мастерства (таким оно представлялось в то время в большинстве работ, вышедших из-под пера ученых «формаль­ной школы» 1920-х годов и их ближайших учеников), но прежде всего как искусство глубокого постижения человека, анализа его внутреннего мира, социальной и духовной жизни общества.

Окончив Ленинградский университет и поступив в 1926 г. в аспирантуру, Н.Я. Берковский избирает своей научной специальностью западную литературу. По завершении в 1930 г. аспирантуры (под руководством профессора, впоследствии — академика В. М. Жирмунского) Берковский создает уже в довоенные годы ряд выдающихся работ, посвященных проблемам западноевропейских литератур XVI—ХIХ веков. Они концентрируются вокруг трех основных тем, причем постановка каждой из них Н.Я. Берковским была необычайно плодотворна, имела для того времени, помимо общенаучного, особое принципиальное значение. Первая — разработка проблемы романтизма — прежде всего в его немецком и (в меньшей степени) английском вариантах. Из цикла работ, посвященных названной теме, надо в первую очередь выделить три. Это обширные предисловия к изданным под ре­дакцией Н.Я. Берковского и по его плану антологиям «Литературная теория немецкого романтизма» (1934) и «Немецкая романтическая повесть» (тт. 1—2, 1935) и написанные в конце 1930-х годов статьи о немецком романтизме, его исторической эволюции и отдельных крупных представителях, предназначавшиеся для создававшейся в то время Институтом русской литературы (Пушкинским Домом) Академии наук СССР многотомной «Истории немецкой литературы». С циклом работ о ро­мантизме связана и статья Н.Я. Берковского о Гофмане, предпосланная сборнику «Новелл и повестей» (1936) немецкого писателя и входящая в лучшее из написанного о нем на русском языке.

Вопрос о романтизме и его научной оценке принадлежал в годы, когда писались статьи Берковского, к числу остродискуссионных. Теоретики бывшей РАПП, еще влиятельные в то время, в подавляющем большинстве высокомерно третировали романтизм как явление, чуждое современности. Близкие же к ним по своей методологии представители вульгарной социологии начала 1930-х го­дов видели в западном романтизме реакционное аристо­кратическое течение, консервативную противоположность передовой буржуазной мысли, рожденной Великой французской революцией. Нужна была большая научная смелость, убежденность в своей нравственной правоте, свойственные Н.Я. Берковскому, чтобы опровергнуть этот взгляд — типичный продукт рапповской и вульгарно-социологической научной мифологии. Опираясь на глубокое изучение теоретических работ К. Маркса и Ф. Энгельса, на их оценку «немецкой идеологии» конца XVIII — начала XIX века как «немецкой теории французской революции», Н.Я. Берковский, первый в советской литературной науке, историко-социологически обосновал всемирно-историческоское значение романтизма как первого по времени универсального опыта критики буржуазной культуры, рожденного ощущением противоречия между грандиозными обещаниями Великой французской революции и реальным обликом пореволюционного буржуазного общества. И в то же время, анализируя трезво историческое развитие романтизма и отдельные его этапы. Берковский убедительно показал, что в ходе своей эволюции немецкий романтизм прошел сложный путь от дерзкой мечты о величественном, многообещающем «универсализме» новой культуры до защиты немецкого провинциализма и реакционной идеализации средневековья, в чем и состояла его историческая трагедия. Свою работу над эстетической, историко-социологической и культурной интерпретацией западноевропейского романтизма, начатую до войны, Н.Я. Берковский успешно продолжил в 1960—1970-е годы в статье «Романтизм» в «Краткой литературной энциклопедии» (т.VI) и в написанном им в последние годы жизни большом обобщающем труде о немецком романтизме, который вышел посмертно в издательстве «Художественная литература» (1973) — итоге его многолетних размышлений на эту тему.

Всестороннее и объективное изучение истории немец­кого романтизма, а также раздумья о его роли для последующих этапов истории немецкой и — шире — мировой реалистической и революционной литературной традиции органически привели Н.Я. Берковского ко второй из центральных тем его научного творчества — изучению Г. Гейне. Н.Я. Берковский был редактором двух изданий собраний сочинений этого великого немецкого революционного поэта на русском языке (1935—1949; 1956—1959). Ряд томов их снабжены его статьями и высококвалифицированными историко-литературными комментариями. Долгие годы ученый собирался увенчать эту линию своих исследований созданием итоговой монографии о Гейне — поэте и публицисте. Творчество Гейне — лирика и фельетониста — Берковский рассматривал как явление, с од­ной стороны, завершающее эволюцию немецкого роман­тизма, а, с другой — открывающее в немецком и общеевропейском масштабе историю новой, современной поэзии разрывающей со старыми, привычными масштабами и традициями во имя верности основному долгу всякого подлинно высокого искусства слова — выражения духа современного человека и современной действительности, ее интонации, ритмов и языка (см. об этом превосходную статью Н.Я. Берковского «Г. Гейне — писатель народной Германии», 1956).

Третья тема, проходящая через научное творчество Берковского довоенных лет и в значительной мере подготовившая его к созданию его работ о русском реа­лизме, — тема истории западноевропейского реализма, его форм и этапов, обусловленных поступательным ходом движения общества, анализ его национально-исторических типов и разновидностей. В противоположность литературоведам прошлого и наших дней, которые склонны подходить к категории реализма внеисторически-отвлеченно, вследствие чего они обычно — вольно или невольно — сводят сущность реализма в литературе к элементарным, однозначным формулам, Н.Я. Берковский уже в своих статьях 1930-х годов «Эволюция и формы раннего реализма на Западе» (1936), «Реализм буржуазного общества и вопросы истории литературы» (1937) широко обосновал взгляд на реализм как на исторически эволюционирующий метод, порождающий закономерно в своем развитии с XVI по XIX век ряд качественно несходных форм и ступеней, из которых каждая имеет свою внутреннею логику, несет с собой свои специфические проблемы и формы, обладает особой эстетической значимостью. Этот круг идеи получил развитие в написанных уже в послевоенные годы и получившие широкое читательское признание статьях Берковского о Шекспире, Сервантесе, Шиллере, Ибсене, а также в многочисленных его бле­стящих работах по истории театра, выступлениях в качестве театрального критика и рецензента.

До Великой Отечественной воины Н.Я. Берковский не занимался специально русской классической литературой как исследователь, хотя он в молодые годы препо­давал ее в школе, всегда горячо любил ее и превосходно знал до мельчайших деталей творчество почти всех русских писателей и поэтов XIX-XX веков не только первого, но и второго и даже третьего ряда. Любимым поэтом Наума Яковлевича в течение всей жизни был Пуш­кин, книги и статьи о котором составляли значительную часть его огромной, любовно собиравшейся в течение многих лет библиотеки. Следует заметить, что Н.Я. Берковский был большим знатоком и любителем книги. Кроме литературы и театра, он всю жизнь страстно ин­тересовался живописью, был поклонником и старых мастеров эпохи средневековья, Возрождения, и XVII века, и многих — весьма разных — по манере и дарованию живописцев и рисовальщиков конца XIX и XX века — французских импрессионистов, Ван-Гога, Сезанна, Ма­тисса, К. Петрова-Водкина, П. Кузнецова, Дюфи и др. После Пушкина и рядом с ним особой любовью Н.Я. Бер­ковского из русских писателей-классиков пользовались Гоголь, Тютчев, Достоевский, Лесков, Островский, Лев Толстой, Чехов, а из поэтов начала XX века и советского времени — Блок, Белый, Маяковский, Пастернак, Ахма­това. С Ахматовой Н.Я. Берковский был хорошо лично знаком; они часто встречались в последние годы жизни поэтессы летом в Комарове, а зимой — в Ленинграде.

Начало войны, заставшее Н.Я. Берковского в Ленин­граде (где он был сотрудником Пушкинского Дома и чи­тал лекции в Ленинградском университете и в Педагогическом институте им. М.Н. Покровского), послужило импульсом для нового патриотического обращения его к занятиям русской литературой. Начав систематически перечитывать великих русских писателей XIX века, Чехова, Горького, размышлять над идейными истоками и художестве иными особенностями их творчества еще в первую суровую зиму 1941—1942 гг. в блокадном Ленинграде, Н.Я. Берковский продолжил эти занятия после эвакуации из Ленинграда, который он покинул тяжело больным, в Алма-Ате, где он жил и преподавал в годы войны. Так родилась книга «О мировом значении русской литературы» (другое ее авторское название — «Русское национальное своеобразие в литературе»), начатая в последние месяцы войны и законченная в пер­вый послевоенный год. Размышляя над произведениями классиков русской литературы, автор отталкивается от отзывов о них первых их западноевропейских ценителей и критиков. Но это лишь внешняя сторона дела: значе­ние размышлений советского ученого определяется не ею. Читая книгу страница за страницей, мы видим в лице ее автора — человека и гражданина еще полного пере­живаний Отечественной войны, стремящегося по-новому прочесть и понять великие страницы русской культуры прошлого с исторической высоты сегодняшнего дня. Подход к историческому опыту русской классики с по­зиций современности определяет значение этой замеча­тельной книги, ее поэзию, которой, как представляется автору настоящих строк, не суждено умереть или соста­риться.

Основную мысль работы Н.Я. Берковского, состав­ляющую ее внутренний пафос, лучше всего сформулировать собственными его словами.

«Русский реализм XIX века развивался со свободой, не дававшейся... художникам за рубежом России. Практический, идейный, художественный опыт Запада про­верялся в России заново. В русском реализме присутствовала не одна только критическая стихия, в нем чрезвычайно важна была и положительная, поэтическая, обладавшая глубокой достоверностью, подсказанная разраставшимся освободительным народным движением, скрытыми возможностями национальной жизни. В русском классическом реализме общественное отрицание соединялось с небывалой для Запада в этом веке внутренней поэтичностью, косвенно, а чаще непосредственно исходив­шей из национально-народных источников. В русской литературе проявляла себя некая новая эпическая тенденция. Можно было бы сказать, что отрицательный в отношении официальной России эпос имел своей более глубокой основой положительный эпос, — положительный в отношении России демократической... Замечательно, что источник поэзии, лирически воспринятый человек, оставался не­вредим и в тот период, когда в русской прозе, да и в русских стихах, так далеко выдвинулся психологический анализ, которому свойственно не щадить живую цель­ность души. У Тургенева, у Льва Толстого, одного из самых осложненных по анализу мировых писателей, лири­ческий фон удерживался в повестях и романах, где казалось бы психология, личная и социальная, преобла­дают, все заполняя своими тонкостями и расчленениями. У Тургенева, у Льва Толстого анализ и исходит от лири­чески полной жизни людей и постоянно к ней возвращ­ается... Эпическая тенденция из XIX века передается и литературе социалистического реализма».[1]

Закончив в конце 1945 г. (или в самом начале 1946) рукопись «О мировом значении русской литературы», Н.Я. Берковский доложил ряд фрагментов из нее в Пуш­кинском Доме, но вскоре отложил публикацию этой ра­боты на будущее. Главная причина тому — взыскатель­ность ученого, желание вернуться к теме, ответственность которой он сознавал, уточнить отдельные, частные суждения и формулировки. Между тем в следующие год) из отдельных мыслей, пунктирно намеченных в монографии, выросли многие из больших, позднейших работ автора по русской эстетике, литературе, театру — статьи о Пушкине, Тютчеве, Достоевском, Чехове, Станиславском, получившие широкую известность у нас и переведенные на ряд иностранных языков.[2] Монография о мировом значении русской литературы и его истоках явилась подготовкой к этим работам, их общим истоком, она явилась, таким образом, важной вехой в развитии и самого ее автора, литературоведа — зарубежника в большей части своих статей 1930-х годов, все чаще после войны обращавшегося к вопросам русской литературы и вскоре выдвинувшегося в число первоклассных исследователей также и в этой области. Поэтому позднее она казалась Н.Я. Берковскому до известной степени уже выполнившей для него самого свою первоначальную роль в том отношении, что она подготовила и оплодотворила последующие его труды.

И, однако, сейчас, после смерти Н.Я. Берковского, перечитывая вновь его блестящую книгу, читатель не мо­жет не поразиться ее глубине и содержательности, богатству заключенных в ней мыслей и наблюдений, огромному научному и литературному таланту автора, бьющему ключом на каждой ее странице. «К своим вторжениям, к своим рейдам в каждую из привле­кавших его внимание областей истории духовного твор­чества, — справедливо пишет одни из близких друзей Н.Я. Берковского последних лет жизни, — он готовился долго и тщательно, как опытный, предусмотрительный полководец, — подтягивая тылы, ведя счет резервам, по многу раз обдумывая намеченные им стратегические планы, — и осуществляя свои замыслы в порыве вдох­новения, молниеносным броском... Импровизаторский дар Берковского — результат кропотливых, годами длив­шихся подготовительных работ и максимального раскрепощения творческой воли — дает нам возможность каждый раз видеть не только итог, но и становление его мысли. Самым строгим работам Берковского свойствен таким образом стиль непринужденного публичного раз­мышления. В этом случае, как и в других, он превыше всего ставил принцип естественности и свободы».[3] При­веденная верная характеристика полностью относится и к работе «О мировом значении русской литературы».

Вернувшись после длительного перерыва в конце жизни к писанию монографии о немецких романтиках, Н.Я. Берковский вначале предполагал положить в основу ее цикл своих статей 1930-х годов. Но фактически он написал другую, совершенно новую работу на издавна занимавшую его, многократно обдуманную и обработан­ную тему. То же самое, по всей вероятности, случилось бы с книгой «О мировом значении русской литературы». Если бы автору суждено было вернуться к отло­женной рукописи, он несомненно расширил бы ее и за счет привлечения нового материала. В публикуемой редакции речь фактически идет в основном о русской реалистической прозе второй половины XIX века; ни пушкинская эпоха, которой Н.Я. Берковский посвятил позднейшие статьи о «Русалке» и «Повестях Белкина», ни русский романтизм (проблемы которого освещены в статье о Тютчеве) в ней почти не затрагиваются, не говоря уже о древней литературе или литературе XVIII века, а также о творчестве художников последнего предреволюционного десятилетия. Точно так же из су­ждений писателей и критиков Запада о русской лите­ратуре Н.Я. Берковским учтены систематически сужде­ния лишь за полвека — с 1880-х до 1930-х годов (с привлечением в отдельных случаях и более раннего материала — отзывов Мериме о Пушкине,[4] Ж. Санд о Тургеневе и т. д.). Весьма возможно, что в окончатель­ной редакции работы Н.Я. Берковский шире коснулся бы и более раннего и позднем итого периода восприятия pycской литературы за рубежом, а также пересмотрел бы и уточнил некоторые из отдельных формулировок.

Тем не менее вряд ли у нас есть основания думать что общая историческая и теоретическая концепция ра­боты подверглась бы при новом авторском обращении к ней (его сделала невозможным преждевременная смерть автора 19 июня 1972 г. в пос. Комарове под Ленинградом) существенному переосмыслению. Об этом свидетельствует постоянное возвращение к основным ее мыслям, дальнейшее их развитие в названных статьях о Пушкине, Тютчеве, Достоевском, Чехове, Станиславском.

Как уже сказано выше, отправной точкой размыш­лении автора служат критические суждения о русских писателях, высказанные западноевропейскими писателями и критикой. Но они служат лишь поводом для глубоких и значительных размышлении самого Н.Я. Бер­ковского о русской литературе XIX века и ее национально-историческом своеобразии. Вскрывая объективный смысл и заблуждений, и верных замечаний о русской литературе зарубежных критиков, он приходит к выводам о тех ее отличительных особенностях, благодаря которым русская литература заняла принадлежащее ей выдающееся место в мировом литературном процессе.

В книге разбросан целый ряд чрезвычайно острых и метких суждении и о зарубежных критиках и о русских писателях. Самый жанр работы Н.Я. Берковского исключительно своеобразен; это подлинно научное исследование, облеченное в форму страстного монолога, восхищающего своей блестящей образностью и яркой афористичностью.

Автора интересуют не частности, но закономерности. Читатель не найдет в его книге традиционного последовательного обзора и характеристик разных периодов рус­ской литературы, как не найдет в ней и монографических глав об отдельных писателях. Ученый стремится побу­дить читателя обозреть путь, пройденный русской лите­ратурой, почувствовать те черты, которые роднят между собою часто разделенные десятилетиями, внешне несходные художественные ее явления. Представленные чита­телю вначале резко и обобщенно, отдельные линии, опре­деляющие в авторском понимании своеобразие русского слова, его особое место в художественном развитии человечества, уточняются, конкретизируются и детализируются в дальнейшем повествовании. Ученому удалось дать блестящие образцы анализа и истолкования различных фактов из истории русской и западноевропейских литератур, показать их сходные и несходные черты.

Опровергая бытовавшие в разное время на Западе представления о будто бы присущей русской литературе «буддийской» созерцательности, о господстве в ней не­коего иррационального, хаотического начала, враждеб­ного романскому «чувству формы» и т. д., Берковский не просто спорит. Он стремится расшифровать в реальном социально-историческом и эстетическом контексте те особенности русской литературы, которые нередко в суждениях западноевропейских писателей и критики по­лучали смещенное, одностороннее и ложное освещение. Это побуждает его обратить особое внимание на выражение в русской литературе норм собирательного, «коллективного» народного сознания, на характерное для творчества больших русских писателей переплетение и взаимодействие элементов различных литературных на­правлений. Полемизируя с традиционными историко-литературными представлениями, Берковский высказы­вает плодотворную и заслуживающую самого присталь­ного внимания мысль о том, что обособление и противопоставление друг другу различных литературных методов и направлений и западноевропейской буржуаз­ной литературе XVII—XX веков ни в коем случае нельзя рассматривать как некую извечную и общую норму всякого литературного развития. Этому дроблению литературы на различные методы и направления, обусловленному общими условиями развития буржуазной культуры, противостоит, по мысли Берковского, синте­тичность, характерная для наиболее выдающихся явле­нии русского искусства и культуры.

Большой свежестью отличаются соображения Н.Я. Берковского о соотношении в России поэзии и прозы, о концепции красоты у русских классиков. Чуждые узкому эстетизму и профессионализму, Пушкин, Тургенев, Толстой, Чехов, убеждает Н.Я. Берковский, не отделяли поэзии от жизни и от сферы материального труда, а в понятие красоты вкладывали всегда представ­ление о большом духовном содержании.

Превосходны страницы работы Н. Я. Берковского о русской лирике. Он выделяет в ней умение вникнуть в «чужое» человеческое сознание, в этом смысле назы­вая ее «поэзией чужого голоса» (эта мысль Н.Я. Бер­ковского смыкается с известной идеей М.М. Бахтина о «многоголосости» романов Достоевского). На основе ши­роких по охвату материала сопоставлений и противопо­ставлении Берковский приходит к выводу о том, что для русской классической литературы характерен поэтиче­ский подход к миру, неразрывно связанный с высокой человечностью, демократизмом, близостью к трудовой жизни, интеллектуальным и нравственным исканиям общества и народных масс.

Пожелаем же работе покойного ученого — первому по времени возникновения в нашей научной литературе труду, где специально так углубленно, как она этого за­служивает, на основе изучения огромного и разносторонн­его сравнительного материала, с захватывающим и по­коряющим литературным талантом освещается эта важ­ная тема, — того распространения и успеха, которого труд его несомненно достоин.

При редактировании рукописи редакторами в нее были внесены лишь самые необходимые мелкие уточне­ния, каждый раз с учетом изложения тех же вопросов в других местах рукописи или позднейших статьях ав­тора. При ссылках на источники, как правило, сохра­нены указания на литературу, доступную автору, т. е. на издания, вышедшие до 1945 г., соответственно и ци­таты в таких случаях приводятся по этим изданиям. В случаях, когда автор дает цитату из иностранного источника в своем переводе, предпочитая его существо­вавшим в то время другим русским переводам, переводы эти сохранены. Вся — часто весьма нелегкая — работа по подготовке авторской рукописи к печати и сверка цитат, потребовавшие определения многих, не назван­ных автором литературных источников, а также разыскания их в различных библиотеках Москвы и Ленинграда, осуществлена Л.А. Виролайнен.

Г.М. Фридлендер