В одной неразвитой колониальной стране я видела газовую рампу, которую всю выключали поворотом крана. Это вроде как Шерлок Холмс ударом стула разбивал лампу, чтобы в темноте оторваться от преследователей. Однажды, когда сцена в полутьме закончилась, вновь зажечь светильники рампы как раньше, не получилось. Тогда режиссёр открыл газ, и было видно, как по всему просцениуму пронёсся молодой мулат, одетый в белую гандуру (длинную тунику), словно сильф (дух воздуха, а бабы ихние — сильфиды. — Прим. перев.) он порхал от газового рожка к рожку и зажигал их один за другим с помощью «petit rat de cave» («малая крыса винного погреба» / «малая подвальная крыса», специфической витой формы подсвечник, напоминающий крысу с завитым вокруг свечи хвостом, за кончик которого его можно было повесить. — Прим. перев.).

Ни один из зрителей не выказал ни малейшего удивления при виде этого туземного фонарщика, скачущего среди деловых лондонцев, и ускользнувшего, словно марионетка, как только восстановил газовое освещение.

Не думайте, что эта страна совсем примитивна, а её жители доброжелательны. То, что публика везде со своей безграничной снисходительностью может вынести любые театральные условности — уму непостижимо!

Когда им говорят, что разрисованное полотно — это озеро, эта зрелая дама — девочка, флейта — соловей, парик — волосы, эти переодетые люди — люди светские, а запыхавшийся мсьё, лежащий на земле — труп, публика отвечает: «Конечно», — устраивается поудобнее в кресле и ждёт развлечений.

Иногда, сравнивая два представления, она приходит к выводу, что одно было «обычным», а второе «нет», не понимая, что авторы просто выразили свои мысли один раз в форме ему понятной, а во второй в форме, которую он не признаёт.

Рис. 22 Мама в полном параде, 1923

Вся жизнь человека, с момента его контакта с другими, представляет собой непрерывную последовательность общепринятых условных знаков, начиная с речи, денег, азбуки Морзе и сигналов горна.

Часто забывают, что театральные условности, как и все условности в цивилизованном мире, — это всего лишь договор, заключённый по обоюдному согласию. Этот договор, молчаливо принятый между теми, кто платит за просмотр, и теми, кто получает деньги за игру, он изменяется в ожиданиях, границах, в зависимости от времени и места, и это одна из самых алогичных нелепостей, которые только можно себе представить! Так, например, актёр, кланяющийся посреди акта, радует мюзик-холл, забавляет в оперетте и презирается в комедии!

Но если проклеенное полотно, называемое занавесом, опустилось и вновь поднялось, то можно подойти, взять за руку своего смертельного врага и продолжать раскланиваться сколько заблагорассудится — все сочтут это нормальным, особенно если занавес продолжит подниматься и опускаться, потому что если дюжина поклонов будет происходить без этого поднятия и падения занавеса, то этот процесс сочли бы уж слишком претенциозным.

Актёры это прекрасно знают, поэтому, когда занавес замедляется в падении, они с тревогой быстро поднимают глаза, чтобы дать понять, что они здесь ни при чём.

Сегодня пение в хоре, состоящем из людей, которые, как ни странно, думают об одном и том же, считается приемлемым. Но вот когда хористы прогуливаются небольшими группами, не покидая сцены, такое уже недопустимо. Драматурга, который из-за кулис подбадривал бы своих исполнителей жестами и голосом, освистали бы. А видимого всем дирижёра оркестра, из кожи вон лезущего, чтобы навязать темп даме (находящейся в глубине глухого леса), которая пристально смотрит на него, встречают с уважением.

С точки зрения «ведения артистического дела», проблема этих соглашений, условностей заключается в их изменчивости и небезопасности. Зрители не всегда одинаково трактуют договорные обязательства с теми, кто находится на подмостках, что приводит к неприятным и дорогостоящим недоразумениям.

Вот претендент на откидное сиденье. Он проходит контроль с билетом в руке, желая, как сказали бы приличные люди, «хорошо провести вечер». Под впечатлением последних спектаклей, которые он видел, имён звёзд, состояния его пищеварения, цены билетов, он подумал: «Допускаю, что певица больше не ребёнок, лишь бы у неё был красивый голос; остроумие автора, мсьё Икс, будет едким, позволю себе небольшую роскошь, раз уж мы в «Folies-Tambouille» и мне нравятся пьесы в двенадцати картинах, это напоминает мне кино» (По аналогии с «Фоли-Бержер»/«Folies Bergère», Tambouille — стряпня. — Прим. перев.).

Если же режиссёр представит ему восхитительную дебютантку с «голосом лимона»^[36], с единственной декорацией, подходящим текстом и прекрасными костюмами, то мсьё уйдёт возмущённым.

Он и не подозревал, что в тот день режиссёр и зритель не придерживались одних и тех же трактовок статей договора, соглашения!

Как только предлагалась новая форма сценического выражения в игре, её тут же окрещивали как «Спасение и Обновление».

После чего требовалось немало времени, чтобы во всём разобраться, потому что у театральных условностей есть и положительная сторона, они никогда не умирают, кроме как от старости.

Попытка была успешной? Её тут же копируют, перекопируют, плагиатируют, калькируют, пародируют и тиражируют тысячами экземпляров. После десятитысячной копии возмущённый зритель выражает неодобрение и требует чего-то другого. И снова наощупь, снова сначала.

Толпа часто бывает весьма несправедлива к тем, кто обладает толикой чувствительности к новому и привносит эту живую клеточку, с которой мы будем жить до нового урожая! Обычно она проявляет невероятную любезность, к откровению позавчерашнего дня, полностью фальшивому. Она всегда безжалостна к тому, что выходит из моды.

Первый актёр, которому пришла в голову идея напялить на комического английского персонажа белый шлем с зелёной вуалью и пыльником, несомненно, был гениальный художник, высмеивающий современную ему действительность — сотни англичан с рыжими бакенбардами и зелёными вуалетками на пробковых шлемах не один раз сказали: «О, да!» перед километрами пароходов и пагод. Когда пришло пресыщение, англичанина убили и заменили энергичным и практичным спортсменом, который уехал в Америку, положил ноги на стол и занялся распутыванием неразрешимых проблем перед слабыми французами-рутинёрами, охваченными экстазом; от актёра требовалось действительно свободное владение английским языком — деталь, полностью игнорируемая предыдущим поколением; и он женился на молоденькой девушке.

Что касается девушки, то и она эволюционировала. В доисторические времена все семьи были сначала обольщены, потом раздражены идеальными инженю Скриба^[37], затем благородными разочарованными созданиями времён Дюма-сына.

Когда появилась девушка из «Мира, где царит скука»^[38], раздались крики радости, и благочестивые плательщики («les bons payants»)^[39] поверили, что отбросили мерзкий свинец условностей ради чистого золота истины.

Несчастные расплатились за свою ошибку сорока годами сентиментальных шалостей, между смехом и слезами, скрывая под арго и дерзкими манерами сокровища стыдливой чувствительности. Этот невыносимый персонаж высовывал язык, сидел на уголках столов и заявлял о своей девственной, но определённо современной любви к стольким несчастным актёрам, которые видели что стало с пьесой, захваченной этим ужасным животным. Потребовалась не что иное как война, чтобы утопить его в забвении.

В те времена «слишком» современная девушка, наряду со своими сёстрами, подвергалась суровому отторжению со стороны всех театральных школ. Они были порицаемы во время Второй империи и носили кличку «Мадмуазель Бенуатон» («Mademoiselle Benoîton»)^[40], во времена моего раннего детства она носила сзади пуф и называлась «Конец Века»^[41].

Было очень забавно, «Конец Века» — это выражение применялось ко всему и означало, что после такого бардака пора бы на этом и закончить. Однако, поскольку это выражение начали употреблять слишком рано, за добрых полдюжины лет до конца столетия, от него пришлось отказаться, и больше оно не применялось.

Позже то, что вызывало неодобрение, стало «новой игрой» в противовес «старой игре» и названием очаровательной комедии. Потом трансформировалось в «à la page» («на странице»), что подарило нам множество трогательных диалогов, в которых настоящая девушка, здоровая и милая, меланхолично встряхивала своими локонами, говоря старому другу семьи: «Я, знаете ли, "не на странице" (не в курсе)!»

Подвергаясь безжалостной критике, эта чрезмерно современная девица получила своё самое резкое прозвище «garçonne» (пацанка, «девочка-мальчик», эмансипэ) и продолжила — и, вероятно, будет продолжать ещё долгое время склонять разочарованных в модернизме женихов к симпатичным и любящим золушкам.

К тому же я должна сказать, что золушки попадаются всё реже и реже. В современном репертуаре юные героини встречаются настолько редко, что обычно даже и не знаешь, девушка ли это. Мне приходилось играть в пьесах, так и не поняв, испытает ли отроковица, целующая мсьё в губы в предпоследней сцене, «последние оскорбления», или она лишилась девственности задолго до этого.

Если психология персонажей меняется с годами, то их одежда тоже меняется, но часто изменения в ней происходят невпопад и выглядит всё это совершенно неуместно. Это касается и кутюрье (особенно если он первоклассный), он опережает, предвосхищает будущие тенденции, и покрывает тяжёлыми шелками и плюмажем женщин, направляющихся в метро в обеденный перерыв. Костюмер, ответственный за подбор нарядов соответственно «эпохе» и месторасположению действия (особенно если он не первого ряда), намеренно запаздывает. Желая использовать реквизит вплоть до истлевания, он натягивает его на вас, невзирая ни на что.

Его помыслы, как и замыслы Провидения, остаются непостижимыми.

Вы даже не представляете, каково это — попросить костюм испанки и получить свободную нижнюю юбку, камзол консьержа и маленький шарф, разрезанный пополам. Вдобавок к этому, если художник по костюмам «вам симпатизирует», ветхую красную гвоздику и баскский тамбурин.

Или одалиска, заметьте, невинная одалиска, иногда это дама в рубашке с косынкой на талии и блёстками в волосах, иногда рыжая курица, украшающая свою наготу набедренной повязкой с бриллиантами и бюстгальтером из рафии.

Однако в 1907 году, возмущённая костюмами Луи XV, облегающими бёдра, которые носили все мои одноклассницы (посмотрите какой-нибудь старый номер журнала «Théâtre» или «Comœdia» того времени, посвящённый «Манон», вы увидите, лгу ли я), я решила, пусть даже ценой ста су чаевых, отданных служащему, чтобы он раздобыл платье XVIII века со сборками и складками, расширяющееся от талии вниз.

Я хорошо помню тот день. Он был ужасен. Я просмотрела все запасы у всех костюмеров города. С верхних полок мне спустили центнеры пакетов с цветастой одеждой, пахнущей потом. В течение десяти лет женщины в гражданской жизни носили узкие юбки, юбки Луи XV были узкими и прилипали к ягодицам, как афиши на колонне.

— Вы можете поискать в другом месте, но вы ничего не найдёте, — сказал мне служащий в прокате. — Юбки Луи XV, присборенные на талии, больше вообще не носят.

Позже, в Тунисе, у одного режиссёра возникла шутливая идея предложить мне сыграть монахиню, а так как там совсем не было магазинов с костюмами, а было только то, что мы привезли с собой, я его спросила, что бы я могла надеть, чтобы соответствовать образу монахини. Он нахмурил брови, уставился на воображаемый горизонт и сказал мне без тени улыбки:

— Вы не могли бы взять костюм фиолетового клоуна, в котором вы были вчера во время выступления в акте «La Redoute», и распороть его между ног?

Рис. 23 Сестра

В итоге, я играла монахиню в мамином домашнем халате, с тремя метрами синего крепа на голове и обрамлением лица из бумаги для абажуров. Но странными бывают обычаи, связанные не только с одеждой. Исполнителю не менее важно правильно интерпретировать и всё то, что касается моральных качеств персонажей, различающееся в зависимости от широты места действия. В глубинке важны сила, цвет, яркий макияж, нюансы, задуманные автором, очерченные и понятные, надёжная память и уважение к зрителю. Продвигаясь южнее, певец должен обладать более мощным голосом.

Париж, на своих бульварных сценах, в своих кабаре, жаждет оригинальности, даже беззвучной, дерзости, приятельских шуток, буквально на грани, но никаких париков, никакой пасты для носа, макияж, заметный разве что у дам. Но его официальная элита облагорожена безупречной дикцией, безусловной зрелостью, бронзовой статью, оттеняемой светом ордена Почётного легиона.

Однажды я поняла, что в небольших популярных театрах, подобных тем, что до сих пор встречаются на окраинах, также требовалось качество, обычно присущее только авиаторам и автомобилистам — быстрота реакции.

Вот как я узнала об этом. Нас было восемь актёров, которые в январе возили ревю по пригородам. Зима была суровой, транспорт ужасным, само ревю не представляло собой ничего особенного. Если, как многие утверждают, отказ от привлечения звёзд — это идеальный способ создания труппы, то мы достигли этого идеала!

Самый именитый из нас солгал, заявив, что может привести трёх человек для привлечения зрителей к своему имени!

Между тем, поскольку билеты были дёшевы, пригородная публика осталась довольна. Одна из женщин труппы была достаточно талантлива. Сплетница была симпатичной девушкой. Единственная «легкомысленная» женщина труппы уделяла больше внимания своим мимолётным сердечным делам, нежели своей театральной судьбе — и в этом она проявила мудрую проницательность в отношении своего истинного призвания. Поэтому мы регулярно теряли её в каждой деревне. Она возвращалась к нам, запыхавшаяся и в хорошем настроении, часто уже после того как должна была появиться на сцене. Она говорила нам дружелюбно:

— Я опоздала?

И снова удалялась навстречу другим любовям. Когда, каждый третий день, она пела свой маленький куплет, режиссёр за кулисами глубокомысленно констатировал, что поёт она фальшиво, но не уставал повторять уныло и безнадёжно:

— А, корова!

И это всё. Будучи противником бессмысленных действий, он никогда не адресовал ей никаких упрёков.

Мы играли в субботу и воскресенье. В остальное время те, у кого не было других средств к существованию, были обречены на голодную смерть.

Двое из мужчин остались у меня в памяти.

Один совмещал актёрскую работу и работу маляра. Он был чрезвычайно плох во всех отношениях, но это его нисколько не заботило. Театральная гордость была так далека от него! Если его спрашивали об одной из его ролей:

— Хорош ли ты был в «Король забавляется»?^[42] Ты помнишь, как ты играл Герцога де Блиньи?

Он неопределённо шевелил головой и спиной, словно отгоняя от себя не интересующие его воспоминания, и отвечал:

— Да, да. — И сразу говорил о чём-то другом.

Но, с другой стороны, его ремесло пачкуна стен наполняло его безудержным тщеславием!

Внезапно он мог жизнерадостно вскричать:

— А вы видели витрину большого продуктового магазина на углу улицы Бельвиль? Конечно, видели! Вы не могли её пропустить, там огромная вывеска с надписью «Cacao Bensdorp» коричневым цветом на очень красивом зелёном фоне, — он наклонялся к нам, преисполненный важности, торжествующий и застенчивый, и доверял нам, полный любви и тайны: — Это я это сделал!

Другой был певцом небольшого кафешантана. У него была крошечная голова, похожая на голову опоссума. Артисты кафешантанов любят рассказывать про свои гастрольные трудности, когда исполнитель борется в одиночку, в отличие от актёров, которых поддерживает и интерес к самой пьесе.

Трудности действительно реальные. Только мой товарищ «опоссум» твёрдо убеждён в том, что даже самые последние из певцов матросских забегаловок по артистическим способностям превосходят самых великолепных трагиков... И каждый раз он говорил мне об этом!

Однажды, когда мы все вместе ели телятину с морковью перед тем, как отправиться поражать толпы жителей Сены-и-Марны неожиданностью нашей игры:

— А! Выступление с песнями, — сказал он мне, — вы, актёры, другие (он явно считал меня посланником вражеской армии), вы не можете знать, что это такое! Остроумие, находчивость — вот что мне нужно в моей профессии!

— Чтобы импровизировать сцены?

— Нет, — просто ответил он, — но когда зрители начинают кричать на меня — быстро отвечать ударом на удар.

Я была в растерянности... Вы можете себе представить карьеру этого жалкого типа, который только и делал, что ждал оскорблений и готовил ответные остроты, способные вернуть смех публики?

Облокотившись, ловко накалывая кончиком вилки кусочки морковки, он рассказал мне десять-двадцать лестных историй из своей жизни, когда на полученные грубые оскорбления моментально откликался ещё более грубыми ответами!

— А-а! — гордо заключил он помахивая большим пальцем через плечо в знак насмешки. — А-а! Хотел бы я видеть мадам Барте^[43] на моём месте!

Я представила мадам Барте перед зеркалом, пытающуюся произнести:

— Заткнитесь!

На случай, если бы ей пришлось столкнуться с резким неодобрением вторничных подписчиков!