С того дня, как невинное существо начинает думать о театре, чтобы провести в нём свою жизнь, у него начинается бесконечный период борьбы. В первую очередь ему обычно приходится иметь дело со своей семьёй. В восьми случаях из десяти родители (обеспокоенные перспективой богемного образа жизни, но совершенно не заботящиеся от том, чтобы ребёнок жил в соответствии с его вкусами) устанавливают все имеющиеся в их распоряжении барьеры между своим отпрыском и злосчастными досками, прибитыми на подмостках!

Среди чрезмерно жестоких родителей есть те, кто соглашаются иметь в семье актёра, но только в том случае, если он непременно станет второй Сарой Бернар или, на худой конец, членом «Комеди-Франсез».

Этот вариант с самого начала затруднителен, так как сложно поступить в пехоту рядовым лишь дав присягу в том, что вскорости тебя произведут в бригадные генералы.

Это именно такие родители заполняют учениками консерватории, и скачком от презрительного безразличия ко всему театральному переходят к слепому энтузиазму скорейшего продвижения по статусной лестнице.

Премия Консерватории — одна из немногих вещей, которыми люди могут гордиться, даже не имея её. Не получивший её обычно говорит: «Когда я упустил свою первую премию за трагедию», — тогда как домосед не осмелился бы сказать: «Когда я не путешествовал по Китаю», — а старушку сочтут сумасшедшей, если она заявит: «Когда я не вышла замуж за своего мужа».

После борьбы с родителями неофит должен немедленно начать борьбу с окружающими. Все вокруг, завидуя его возможному успеху, помогают родителям возводить препоны и досаждают несчастному едкими и ироничными замечаниями. Его ум и трудолюбие подвергаются бесконечным сомнениям, ему предрекают, что он не сможет воспроизвести и трёх страниц и разочаруется в этом иллюзорном искусстве менее чем через четыре дня занятий. Если несчастный осмелится заявить, что и одна строчка сделает его счастливым, то его сурово отчитывают и дают понять, что это было бы недостойным его началом.

Иные родители подобны ангелам, которые хотят предоставить распорядиться своим наследникам собой до того, как те рухнут под тяжестью собственных седых волос. Итак, жизнь прекрасна!

Рис. 20 Дебютант

Итак, после долгих усилий начинающий актёр преодолевает несколько рядов «колючей проволоки», делает несколько шагов и оказывается, наконец, перед лицом театрального мира. Там его ждут новые схватки.

Перед ним лежит Земля Обетованная, где с грохотом резвятся три вида обитателей: те, кто даёт уроки, те, кто руководит, и те, кто исполняет.

Те, кто дают уроки, полны огня и страсти. Каждый претендент, будь он кривым или заикой, кажется им достойным, за деньги, естественно, переступить порог храма и учиться. Отстранённое одобрение (а-ля понтифик) или грубое ободрение (а-ля товарищ), наименее вероятны, оптимистичные взгляды на нынешнее состояние театра и ту поддержку, которую может оказать ему ученик, как только вольётся в его ряды, обычно сводят упомянутого ученика с ума и превращают его практически в идиота всего за дюжину частных уроков.

Иногда требуется несколько лет, чтобы приспособиться к жизни такой, какая она есть, без изменений, без продвижения.

А вот те, кто руководит, отмахиваются от неопытного новичка и без лишних слов отправляют его обратно в небытие, оставляя собеседнику, удивлённому быстротой поражения, лишь воспоминание о лицах, непомерно возмущённых тем, что их обеспокоили и-за такой мелочи!

Что касается тех, кто исполняет, кто когда-то давно был новичком (по известному принципу — чтобы стать капитаном, нужно побывать и матросом), одна мысль о том, что кто-то, женщина или мужчина, хочет заниматься той же профессией, что и они, приводит их в ярость и выводит из равновесия! Возможно, они довольны своей участью, но поднимают предупреждающий крик, словно их гость собирается сесть в огонь.

Если артист, к которому обращаются за помощью или советом, не пресыщен радостью общения перед зеркалом во время нанесения макияжа, то бедный кандидат, сидя в своей гримёрке, получает на свою голову больше советов, уводящих его с выбранного пути, больше досадных вопросов, больше разочаровывающих наставлений, чем потребовалось бы, чтобы отбить у Наполеона Бонапарта всякое желание продвигаться по службе!

Когда артист-консультант, сбив с толку и выставив озабоченного посетителя, подобно тому как фокстерьер загоняет кошку к подножию дерева, возвращается к своим товарищам и говорит им примерно следующее:

— Ко мне приходил молодой человек, он хотел стать актёром. Что же я ему там нёс! — (Это, конечно, лишь вульгарная формулировка, некоторые выражают ту же мысль изящнее).

Всё собрание тут же одобряет произошедшее. Собеседники, до этого бывшие довольно жизнерадостными, расходятся в воспоминаниях о перенесённых страданиях, и кивки головами подчёркивают общую скорбь от невозможности сорвать с себя невидимую тунику Несса!^[33]

После чего мы выходим на сцену с улыбкой на губах, и больше не говорим об отвергнутом просителе.

Однажды мой друг сообщил мне название агентства по морским и железнодорожным перевозкам, которое организовывало кругосветные путешествия (и это действительно так) за относительно небольшую плату. «Не проболтайтесь», — прошептал он. Вероятно, он боялся, что хоть и в крайне маловероятном случае, если ему или мне удалось бы совершить это путешествие, все наши близкие друзья и дальние знакомые толпами хлынут на наши поезда и лайнеры!

Что ж, я полагаю, хотя и не совсем уверена, что есть капля этого чувства защитного рвения даже у опытного руководителя службы занятости, когда он расчищает дорогу от завалов и терний для тех, кто хотел бы сделать несколько шагов по тому же пути, что и он.

Успокоив этих трёхголовых церберов или обманув их бдительность, этот глупец, который хотел бы работать в театре, поднимается (если ему повезёт) на первую ступеньку и делает шаг к сцене.

Рис. 21 La grande coqette, 1907

Для этого требуется невероятная удача и большое терпение. Либо его лицо привлекло внимание, или у его учителя были связи, в сцене бала нужен был очень светловолосый молодой человек, который бы произнёс:

— Это фокстрот с изменением темпа.

Он будет играть. И этому не могут поверить ни его глаза, ни его сердце!

Вы, люди, находящиеся в зале, и представить себе не можете количество соискателей на эту роль с единственной репликой размером в строчку! Их пятнадцать, желающих играть молодого блондина. Каждый руководитель навязывает своего кандидата: друг влиятельного партнера, ученик преподавателя звезды, протеже протеже, оказывающий услуги постоянный пансионер, занятый в другом месте юноша, которого пытаются трудоустроить, родственник поставщика или сын влиятельного человека. Поскольку нельзя пригласить пятнадцать молодых светловолосых мужчин, чтобы произнести эту реплику хором, каждый из них умоляет, лавирует, маневрирует, использует связи, звонит по телефону, пытается угодить.

А избранный начинает репетиции.

Там его борьба носит исключительно оборонительный характер. Его лепят, как глину, и ругают. Если он просто новичок, его ругают как новичка, если он ещё и студент консерватории, его ругают и как новичка, и как воспитанника консерватории.

По поводу его реплики, пусть и короткой, уже высказаны сотни умных замечаний, преподнесённых ему в виде лекции о старомодности театра как института. Ему говорят, что, если бы он не учил «Клитандра»^[34] накануне, он произнёс бы слово «темп» менее искусственно, по-человечески. Бедный ученик изо всех сил вымучивает улыбку, как будто находит все эти эпиграммы столь же уместными, сколь и остроумными! Именно в ту минуту, когда он мужественно изображает улыбку, сам того не осознавая, он первый раз играет комедию. Если у него получится, если судьи сочтут его покорным и восхищённым, считай, он уже почти принят в свои. А если он ещё и повторит свой успех на генеральной репетиции, то он уже в театре!

Почивая на лаврах, ослеплённый неофит обычно считает, что эпоха неприятностей позади, тогда как всё только начинается! Вскоре он узнает, что амбиций, дипломатических манёвров, хитрости и обмана в этой профессии не больше, чем в любой другой. Единственная война, которая станет личной, и только она волнует нас больше всего на свете — война актёра против его партнёров.

Что забавно характеризует эту борьбу, такую театральную, так это то, что происходит она на подмостках, при ярком свете сходящихся огней, на глазах у внимательных зрителей, вытягивающих шеи и всматривающихся в бинокли, и что ни один из этих зрителей не замечает её.

При игре в крокет есть игроки, предпочитающие целенаправленно перемещаться по полю, и игроки, в первую очередь стремящиеся перехватывать чужие шары. Что ж, и в театре тоже есть актёры, гораздо больше озабоченные тем, чтобы парализовать действия своих товарищей, чем раскрываться самим.

Наша жизнь с её непреходящим контрастным душем, «est un labeur de choix qui veut beaucoup d’amour», но среди наших радостей есть и такие, которые ощутимы даже для менее романтичных из нас!

(Неполная и неточная цитата из Поля Верлена:

«Скромная жизнь, полная нудной и нетрудной работы

— это избранный путь, требующий большой любви.» — Прим. перев.).

Смешить людей, даже непорядочных, — это непосредственное удовольствие настолько сильное, что многие не только наслаждаются им, но и ужасно страдают, видя, как им наслаждаются другие. Поэтому они находят способы наслаждаться этим в одиночку!

В театре словом «effet» называют комические трюки, хохмы, вызывающие веселье или бурные эмоции у зрителей. Достигнутые благородными или низменными средствами, подготовленные, поддерживаемые, лелеемые, рассчитанные, и любимые актёрами, «трюки» для недальновидных театральных деятелей и их работодателей являются мерилом успеха.

Бессмысленно возражать, что любая опробованная пошлость (демонстрация штанов из бумазеи или попытка грохнуться на пол мимо кресла) непременно вызовет взрыв смеха, актёр, который хорошо проделывает «трюки», торжествует, тот же, у кого они плохо получаются, презирается.

Вот почему на следующий день после премьеры ненасытные члены труппы принимаются тихо и тщательно «пожирать» чужие «трюки».

Терпение термита, накопленный опыт и осторожность — всё бросается на достижение цели. Возьмём, к примеру, фразу: «Чёрт, я забыл лангуста» — задуманная и исполненная так, чтобы рассмешить зрителя (видели и похуже). Так речь идёт о том, чтобы любыми средствами отвлечь общее внимание от актёра, произносящего её. Самый простой приём — заглушить восклицанием, кашлем или вздохом слово «лангуст», а затем быстро и громко начать следующую реплику. Если зрители всё же засмеются, оппонент на слове «забыл» начнёт как бы задыхаться и одновременно отведёт взгляд в сторону, словно неудержимо захвачен чем-то другим. Вызовет ли это задуманное в пьесе «я забыл лангуста» взрыв смеха у публики? Он же на лице запечатлеет застывшую печаль и немного оживится, лишь когда снова заговорит.

Если упрямым зрителям всё же удаётся повеселиться, становится незаменимой тактика изменяющаяся, подвижная. «Пожиратель смеха» (осмелюсь так выразиться) пойдёт прогуливаться по сцене во время и после смехотворной фразы, суетливо виляя ногами и болтая руками, не просто так, естественно. А если он всё ещё заметит следы веселья, которые он хочет погасить, то он применит своё последнее средство, с которым никакие «лацци»^[35] не справятся, это средство — реквизит.

Человеческий глаз не может сфокусироваться на двух точках одновременно. Всё искусство фокусника основано на этом принципе, как и менее ослепительное, но более прибыльное умение «стрелка из укрытия».

Полный хитрости и осторожности в своём неторопливом деле, «пожиратель смеха» схватит любой предмет — платок, лампу, мушкет, клетку для канареек, и будет активно манипулировать им с момента, когда будет произнесено слово «чёрт», пока те, кто мог бы рассмеяться, не заметят всю эту суету и, сосредоточив на ней всё своё внимание, не забудут не только о лангусте, но и о том, кто его забыл. Затем, удовлетворённый и успокоившийся «пожиратель смеха» сохранит все свои сценические находки до конца представлений, а «Чёрт, я забыл лангуста», что в течение недели так будоражил толпы зрителей, теперь станет не более чем набором мёртвых слов, лишённых смысла, над которыми даже самый смешливый слушатель даже не улыбнётся!

В некоторых труппах, где агрессивное переигрывание встречается чаще, чем где-либо ещё, случается, что приходится играть свою роль (или то, что от неё осталось) среди такого обилия хрюканья, бормотания, криков, звукоподражаний и рыгания, что можно подумать, будто находишься на палубе корабля, окружённый пассажирами, страдающими от морской болезни!

Первая реакция безумца-который-попал-служить-в-театр, когда он обнаруживает, что его лишили своих хохм (и, увы, их смысла) — объясниться со своим противником. Противник отправляет его к чёрту. Второй ход — оповестить директора. Директора это вообще не волнует.

Итак, по своему вкусу, он может либо отплатить антагонисту тем же (тем хуже для автора, нечего было писать для театра), либо смириться и услышать:

— А вы прижимист, мой бедный друг, но как хорошо играет мсьё Игрек!

Если он сообразителен, то поймет, что могло бы случиться и худшее, напорись он, например, на доброжелательного увальня, переполненного ярмарочными хохмами, швыряющего свои шутки как булыжники мостовой, который бы насильно втянул его в балаган низкого пошиба, что само по себе отвратительно. Короче говоря, с момента, когда он дал себя ограбить, «стрелок из укрытия» даровал ему позорный мир!

Если он философ, он подумает, что досада от того, что он уже тут и не может играть в комедии — ничто по сравнению с хлопотами, которые его ждут послезавтра — необходимость искать новую работу.

А если он здравомыслящий, он скажет себе, что мнимое существование, которое мы ведём каждый вечер между раскрашенными полотнами, может быть восхитительным или утомительным, очаровательным, тягостным или раздражающим, но остаётся спасительным, потому что заставляет нас всех, чего бы это ни стоило, жить этой минутой.

В течение дня он встречался с людьми, копошащимися вдали от грима и ухищрений. Они говорили:

— У меня был хороший отпуск!

— Надо съездить в Лион.

— Завтра надеюсь увидеть свою дочь.

— Следующим летом на машине…

— Шесть месяцев назад…

— Когда я был молод!

— Как только меня назначат.

— Сегодня вечером.

— Вчера…

Сколько людей говорили ему:

— Именно сейчас я нахожусь с вами и наслаждаюсь этим моментом.

Очень мало.

Ну а он, актёришка жалкий или богач, обитатель царства, где всё — фарс, вечером он поднимется по лестнице замызганного здания, где зарабатывает себе на жизнь. Он потащит с собой в гримёрку свои печали, тревоги и обиды. Но, как только он войдёт в этот искусственный мир, волей-неволей ему придётся думать о чём-то другом, кроме своего будущего и своего прошлого.

В течение трёх часов, пресыщенный и недовольный, или искрящийся нелепыми иллюзиями, он будет сосредотачиваться на чём-то другом, кроме себя, и только надев пальто, он восстановит своё прежнее состояние и возраст.

Вот почему он вернётся туда на следующий день, в последующие дни, и на будущей неделе, и так годами, в постоянной борьбе, ворча или крича от радости, сетуя на то, что у него недостаточно денег, чтобы уйти на покой, или делая вид, что зарабатывает больше, чем кажется, вплоть до того момента, когда режиссёры перестанут в нём нуждаться. А после двух отказов и чтобы избежать третьего, он решит жить при свете дня. Только чтобы прийти к этому, ему придётся бороться с самим собой! И из всех сражений, которые ему предстоит пережить, это, несомненно, будет самое тяжёлое...