— Раз уж вам нужны весёлые декорации, — сказал нам главный машинист сцены из маленького городка недалеко от Монтобана, — я могу сделать очень красивый интерьер мясной лавки с распотрошёнными и разделанными животными, с висящими колбасами, копчёностями.

Весёлая обстановка нужна была нам для очень парижской пьесы, в которой молодая новобрачная во втором акте под отдалённые звуки томного вальса стыдливо ложится в кровать стиля Луи XV.

Бедная невеста! В общем, я не понимаю, почему мы приложили столько усилий, чтобы отказаться от того, чтобы новобрачные провели ночь в мясной лавке в кровати Луи XV.

В каких только безумных местах не приходилось ей, несчастной, ложиться спать. Мы видели её, последовательно — в школьном классе, в мрачной галерее семнадцатого века, носящей имя Мольера, в обветшавших голубых гостиных, обои которых истрепались, и в таинственном смешении колоннад и садов, написанных будто на века на неколебимых каменных стенах.

В течение месяцев, недель, мы таскали эту молодую новобрачную и её брачное обиталище по всем провинциям.

Турне, включающее лишь одно представление... из расчёта один город в день, даёт некоторый отдых памяти, но это также ночные поезда, подъём на рассвете, переполненные вагоны, узловые станции, на которых всегда теряешь впустую один час и сорок минут, или почтовые сообщения, которые мы получаем-отсылаем на галопе, нерегулярная еда, гостиницы такие же, как и еда, закулисные неожиданности и неподходящие декорации.

Такие же, как я, часто путешествующие, бывающие в турне, знают, где можно приютиться и поесть, им всё равно, сходим мы на берег в Перпиньяне или на набережной Малаке. Мы даём друг другу советы, эгоисты держат свои при себе, как будто речь идёт о местонахождении сокровищ, а на следующий день, в другом поезде, мы рассказываем друг другу, что мы ели вчера. Это страшно, как много говорится о еде во время гастролей. Счастливчики те, кому удалось хорошо и недорого пообедать. Они описывают это в деталях и, чтобы немного приукрасить, считают на пальцах:

— За 1,95 (до войны) нам подавали: (большой палец) — редиску, — (указательный палец) — сливочное масло, — (средний палец) — ломтик колбасы, — (безымянный палец) — котлету, — (мизинец) — картофелину, — (другой большой палец) — лист салата! — и т.д. и т.п..

Объединившись гораздо теснее, чем им хотелось бы — двадцать часов совместной жизни в день, гастролирующие актёры под влиянием усталости, упрощения потребностей и повторяющихся трудностей, переносимых в постоянно меняющейся и теснящейся массе, неизбежно обретают души потерпевших кораблекрушение.

Хорошие люди переполнены преданностью, помогают друг другу, противостоят невзгодам и даже ставят друг другу банки. Дурные же яростно сражаются друг с другом, борясь за лучшие места в вагоне и приличные номера в гостинице, не в силах совсем пожрать друг друга.

Смирившись со скитаниями, как, должно быть, и Исаак Лакедем^[29], наслаждаясь часом отдыха, словно глотком воды в пустыне, лишь немногие заблудшие туристы, обладающие железным здоровьем, могут позволить себе рассматривать что-либо кроме интерьеров гостиниц, ресторанов и муниципальных театров!

Поскольку моим родителям пришла замечательная идея наделить меня внешностью вши, я играю старых служанок, персонажей, одежда которых не требует бережного к себе отношения, я могу позволить себе пройтись по улицам и набережным в своё удовольствие.

А несчастные хорошенькие женщины, чей вид после девяти вечера должен ослеплять, вынуждены добавлять к трудностям, которые испытывают мужчины, заботу о том, чтобы выглядеть элегантно и обольстительно, на лету найти парикмахера, отыскать маникюршу, разгладить платья и одолжить электрический утюг у консьержки.

Вы, конечно, знаете, когда на гастролях кто-то немножко приболеет, даже если это новичок, всегда найдётся кто-то, кто сбегает в аптеку за грелкой, будет менять вовремя воду, в общем, позаботится о нём.

Много ли вы знаете профессий, где коллеги живут просто как братья?

Вы теперь понимаете, почему мы горды тем, что работаем в театре!

Во время гастролей просто незаменимо умение приспосабливаться. Однажды разыгрывали сцену любовного разрыва в столовой, на следующий день — в просцениуме мюзик-холла, огромном, как военное судно, где мебель была разбросана перед занавесом, как обломки после забастовки. Ещё через день — в будуаре настолько тесном, что касаешься перегородки, если протянуть руку.

Излишне говорить, что двадцать пять лет назад, ещё до появления автобусов, в то время, когда центральное отопление было менее распространено, чем клевер с пятью листочками, гастроли по довольно сложным маршрутам требовали определённой смелости.

Больше всего не хватало нужных декораций. Порой это была тюрьма, в которой заключённый оплакивал своё заточение между широко расставленными стойками от вешалок для одежды, танцуя фарандолу, он мог откуда сбежать, захватив с собой всех остальных заключённых! Иногда это была комната горничной в облупившихся обоях, с несколькими шаткими стульями, посреди которой добродетельная девушка, которая любит Маркиза де Виллемера^[30], с горечью вздыхала:

— Роскошь, которая меня окружает, принадлежит не мне!

Освещение было ненадёжным. Так, наша целомудренная молоденькая невеста, о которой я вам только что рассказывала, во втором акте должна была стыдливо скользнуть в свою бледно-голубую постель, освещённую нежным белым светом лунного луча.

Звучит очень просто, «лунный луч», но сделать это в городах с населением менее пятнадцати тысяч душ затруднительно! Иногда по вечерам лунный луч несомненно проникал через приоткрытую дверь и резко бил по глазам. В другие дни он наискось скользил через окно и освещал только плечо и одну из ног.

В одной маленькой стране электрик уверял нас, что в своём деле он дока, и что у нас не будет причин жаловаться — но как только дело дошло до этой эмоциональной сцены, наша простушка стала сначала зелёной, потом жёлтой, голубой, красной под прожектором для номера «женщина-змея».

— Зачем вы это делаете, — кричали мы электрику, подлетая к нему.

— Потому что она ложится спать, — отвечал нам старательный ас.

Кровать в стиле Луи XV также приносила немало хлопот.

Однажды, при сборке кровати забыли про деревянные перекладины. Предначертанное судьбой свершилось — невеста рухнула в свои кружева как в сидячую ванну, и с каждым движением погружалась всё глубже.

Рис. 17 Погружалась всё глубже

Она произнесла свои последние трогательные слова, уже сидя на полу с поднятыми вверх ногами, вытягивая шею как жираф, ещё пытаясь увидеть хоть некоторых зрителей.

Тем не менее, пьеса была хорошо принята. Через Париж мы направились в Аньер, чтобы дать один спектакль. Там я увидела, единственный раз в моей жизни, чтобы суфлёрская будка использовалась в качестве кресла. Зал был полон, но ведь всегда находится ещё одно место... В этом случае была снята деревянная раковина суфлёрской будки и там появился один мсьё, видный только по плечи, на уровне наших туфель! Вы не можете себе представить, как неловко играть при присутствии живой головы, которая торчит из-под земли, следит за вами глазами и легонько одобрительно кивает, как фарфоровый истуканчик с качающейся головой.

Рис. 17 Оглушительный успех, сдали даже суфлёрскую будку

Кровать Луи XV, которую мы собирали и разбирали в каждом городе, причиняла нам тысячу мучений. Во время первого акта, между нашими выходами, свёкор невесты и я собирали её, включая и сорокакилограммовый балдахин, с помощью скоб, болтов и гаек. С улыбкой на губах мы покидали сцену — он элегантный, я — старая горничная, и как только мы скрывались, то мчались собирать перекладины и закреплять велюровую драпировку.

Уже на четвёртый день путешествия, при неудачной разгрузке из фургона, кровать проломила ящик, в котором её хранили. Это произошло в воскресенье недалеко от Бержерака. Столярные мастерские были закрыты. Наш управляющий оказался смышлёным малым — кто занимается изготовлением ящиков даже в воскресенье? Гробовщик!

И мы продолжаем турне, сопровождаемые огромным прямоугольным ящиком, специфические головки винтов и похоронные ручки которого приводили в оцепенение служащих железной дороги.

Жалкое количество реквизита омрачало наше существование. На сцене требовалось множество мелких и крупных предметов, необходимых для действия. Случалось, из-за нехватки помощников мы иногда забывали какой-то реквизит и обнаруживали это только после поднятия занавеса. Потом мы его возвращали как могли.

Я помню телефон, который мне удалось из-за кулис перевесить на сценические декорации. Пока герои пьесы объяснялись на другом конце сцены, я просунула руку через дверь, сначала я осторожно вставила шпильку для волос, согнутую в двойной крючок, затем тихо повесила телефон на шпильку, и убрала руку. Те из присутствующих, кто заметил это, должно быть поверили в возвращение украденного раскаявшейся служанкой.

В другой раз около десяти предметов реквизита, включая медвежью шкуру, отсутствовали при «la plantation» («посадке»), то есть расставлении и раскладке предметов мебели и другого реквизита, которые должны находиться на сцене. Тогда товарищ тесть взял на себя инициативу преподнести всё это под видом свадебных подарков.

— Вот, — сказал он, переступая порог, — посмотри, девочка моя, какую прелестную лампу твоя тетя Эрнестина прислала в подарок!

И он поставил лампу на стол. На мгновение исчез и вернулся с бельём:

— Посмотри на восхитительную пижаму, которую кузен Ансельм подарил твоему мужу!

 И положил её на кровать. Подобным образом молодожёны увидели, как в их дом вошли тапочки, пеньюар и различные другие безделушки, но как же они были рады, когда услужливый тесть принёс под мышкой двухметровую медвежью шкуру!

— Посмотрите, дети мои, на этот прекрасный ковёр, дядя Теодор…

И вся семья, в полной сборке, в пышных нарядах, склонилась, чтобы расстелить его на полу.

Платье матери жениха очень плохо переносило перевозки и курорты.

Пошитое из серебряной парчи, очень чувствительной к влажности, оно незаметно садилось, когда переезжали в дождливую страну, и начинало коробиться в засушливый период. Через три недели бедная дама ходила в вечернем платье короче простой рубашки.

Чтобы восстановить более-менее приемлемый силуэт, нам пришла в голову очень простая идея — пришить к подолу юбки купленную по дороге серебристую надставку. Только на протяжении всего тура платье из парчи не переставало усаживаться, так что мать жениха надставляла подол всем, что мы смогли найти во всех уголках Франции: образцами кружев, оборок и шитья металлической нитью.

Изо всех забот именно музыка доставляла нам больше всего хлопот.

На протяжении всего акта свадебного вечера мы время от времени слышали вдалеке танцевальные мелодии свадебного бала. Лёгкий фокстрот подчёркивал комические пассажи, чувственный вальс добавлял свою идеальную ноту к эмоциональным моментам.

Когда пианино фальшивило, чувственным минутам не хватало мягкости.

Это я играла на пианино. Играю я довольно плохо, но куски, которые мне нужно было исполнять, не были очень сложными. Что было действительно сложным, так это установить пианино на нужное место и добиться того, чтобы оно не резонировало как сковорода.

В некоторых заведениях, вроде кафе-шантана или кинотеатров, пианино стояло в зале, на месте, где царил дирижёр оркестра, и отказывалось куда-либо перемещаться. В нужный момент (моё пальто с поднятым воротником, накинутое на мой наряд старой кормилицы), я пробиралась в зал как воровка детей, устраивалась за пианино, предлагая окружающим созерцать мою спину, а как только смолкали последние аккорды вальса, я как зебра проносилась через маленькую дверь для музыкантов.

В больших городах нас заменяли местным квинтетом. Это было богаче, но опаснее, потому что музыканты редко правильно понимали наши сигналы начала и остановки. Я так и не узнала, была ли это шутка или ошибка, приведшая к изменению партитуры в Брюсселе. Дело в том, что в тот вечер молодожёны божественно говорили друг с другом о любви и чистоте под звуки марша «Антр-Самбр-э-Мёз»^[31], что полностью лишило их обычного восторженного приёма зрителей.

Но уголком мира, где эта бедная невеста пережила наибольшее несчастье, был Экс-ан-Прованс.

Мы опоздали на пересадку в Марселе и потеряли свой багаж. Мы приехали на трамвае, на открытой платформе, и были покрыты пылью больше, чем вафля сахарной пудрой, для макияжа у нас были только губная помада и рисовая пудра в женских сумочках.

Рис. 19 Реквизит

В городе, потухшем и вымершем, не было ни одного открытого магазина. Никакого реквизита. Никакой ванны. Никакого времени поесть. За пять минут нам надо было почиститься, надраить медь и починить всё, что требовало починки, у театральной консьержки, которая одолжила мне передник, напудрила мне голову мукой, дала свои подворотнички тем, кто смог их застегнуть, и позволила нам воспользоваться её обувным кремом.

И после анонса для публики (которая видела и многое другое — на прошлой неделе они видели «Орлёнка»^[32] в тех же условиях! С герцогом Рейхштадтским в юбке), мы стали вести прилично и по-светски под видом безработных, ищущих место.

Когда дело дошло до постельной сцены, я рискнула посмотреть, что там творится, и что я увидела: на односпальной железной кровати раскрасневшаяся невеста, умоляя мужа закрыть глаза, грациозно потягивалась на простынях в сшитом на заказ костюме и в ботинках.