Мне потребовалось совсем немного времени, чтобы понять, что мой директор богат, а мои товарищи такими не были.

Неэкономных актёров часто порицают и зовут «цикадами». Видите ли, когда вы пытаетесь зарабатывать на жизнь профессией, где каждые полгода возобновляется ангажемент, и где вас оценивают почти исключительно по внешности, благоразумно и расчётливо потратить двухдневную зарплату на галстук. Когда судьба тащит вас и ваши пожитки из Лилля в Монпелье, из Меца в Нарбонну, и так до самой смерти, если по счастливому стечению обстоятельств вы не совмещаете работу актёра с работой грузчика, вам придётся отказаться от роскоши иметь кровать и шкаф.

Когда ценность человеческого существа меняется из-за случайности успеха, подобно монетке в сто су на зелёном сукне, для него логично предположить, что следующий сезон будет лучше...

Довоенным артистам, работавшим за пределами Парижа и проживавшим совсем рядом с театром в незавидных меблированных комнатах, которые им стоили дорого, должны были на скромное жалование приобретать целый ворох разнообразной одежды, бальные платья, пляжные пиджаки, смокинги, шляпы, костюмы, сшитые на заказ, обувь, перчатки, пальто, кружева и манжеты, как будто у них были средства, чтобы это купить.

Вам скажут, что на двадцать франков в те времена можно было многое себе позволить. Да, но всё же вы не могли купить два пальто, оплатить услуги дантиста и позволить себе однодневную поездку за город! Так чего же вы хотите — было обычным делом видеть актёров, которые никогда не ездили за город, носили одно и то же пальто вечно, и когда им нечем было заплатить дантисту, им иногда прощали.

Они выживали именно благодаря невероятной изобретательности, несмотря на финансовые трудности, недостаточные «авансы», счета от портного, задерживающиеся сундуки с регулярный перевесом, проценты агентствам. Их поддерживало то, чего не было у других профессий — неожиданности, зуда тщеславия и надежды!

В то время всё ещё оставалось несколько выживших в романтической мелодраме ревностных приверженцев, у которых «Пираты саванны»^[12] вызывали в памяти воспоминания о незабываемой славе. Некоторые из них были знакомы с Мелингом^[13], который приводил провинцию в неистовство. У них было раскатистое R, они всегда производили впечатление переодетых мушкетёров, нас они откровенно презирали.

Однажды старый суфлёр сказал мне:

— Посмотрите на эту булавку для галстука, — она, как и её владелец, выглядела так, будто её обкатывало волнами, настолько она была изношена. — Она была у меня, когда я играл Армана Дюваля в «Даме с камелиями». Это подарок Бокажа! — он немного вытащил булавку из блестящей от грязи ткани.

— Бокаж!^[14] Он ведь тоже играл Армана Дюваля. — Ему это не понравилось, кривое выражение его лица говорило о тысяче недомолвок. — Это плохая роль, роль плаксивого нытика.

 Он посмотрел на меня с высокомерием валькирии.

— Я хотел бы быть женщиной, чтобы сыграть Маргариту Готье!

И я представила его, плешивого, морщинистого более чем сдувшийся красный воздушный шарик, в который воткнули булавку, манерничающего среди буклей, митенок и кринолинов!

В нашей труппе был седой благородный старик с кривыми ногами, взгляд которого падал из-под тяжёлых век, более древний, чем Мафусаил. Он постоянно крестился и тяжело дышал. В водевилях он играл второстепенные роли «из вежливости» (это ещё печатали на афишах), которые в его исполнении приобретали неслыханную важность и размеренность. Однажды он испытал огромное счастье. В «Горбуне»^[15], когда наш Лягардер внезапно заболел, Бокаж унаследовал эту роль и около восьми часов вечера начал омоложение на тридцать лет.

Желая доказать толпе, что он не утратил ни капли прежней юношеской энергии, он прыгал, выхватывал шпагу, фехтовал, натыкался на мебель, размахивал руками и переворачивал мир с ног на голову. Когда он встречал нас в разгар своих галопад, прижавшихся к стенам из элементарнейшей осторожности, он говорил нам вполголоса:

— Вот как это было в моё время!

Согласно закулисной примете, если любой актёришка, играющий Лягардера, при выходе будет сильно стучать каблуками, то при обращении к галёрке со словами «при необходимости», всегда вызовет аплодисменты (при том, что сами слова вроде бы нейтральны). Но я уверена, что он каждым своим движением, мимикой создавал эффект, вызывающий ответное «Браво!»

В сцене, известной как «Свадьба Горбуна», когда нотариус (его играет статист с постоянно странным выражением лица, растрёпанным париком, безразмерной мантией, но которого с неизменной радостью встречают зрители), так вот, когда этот невероятный нотариус предлагает подписать возмутительные по своей неправдоподобности документы, наш красавец Лягардер, переодетый в Горбуна, изображает резвящегося прыгающего гнома, запутавшегося в шпаге и кружевах. Затем он переливчатым голосом тихо обращается к прекрасной девушке, которую любит.

— Не такой он и неуклюжий, — сказал статист. При этих словах наш благородный отец не почувствовал радости. Порхая, как учитель танцев, он зацепил шпагой небольшой консольный столик, который упал на канапе, а тот, в свою очередь, опрокинул другой столик, который приземлился только после того, как обуродовал стул.

И лихой Лягардер оказался в окружении остатков мебели и молодых скакунов, одним из которых была я, которые нагло смеялись ему в лицо.

Этим же вечером я играла мсьё де Навайя. Всё ведь возможно, не так ли? (Если нельзя, но очень хочется — то можно.)

Этому бедному «Горбуну» не повезло с нами. Помню, как на другом представлении, когда свирепствовал сильный грипп, нас послали искать коллег в популярный театр (более популярный, чем наш, этим всё сказано), и мы сыграли «Горбуна» без двух или трёх сокращённых ролей, а также на две или три роли были приглашены совершенно неизвестные никому (включая и нас) актёры.

— Ах! Монсеньор! — воскликнула с порога цыганка Флор, бросаясь к ногам знатного человека, которого ей никто не представил, и который процедил сквозь зубы:

— Это не я, другой, напротив.

Нисколько не расстроившись, Флор поднялась, пересекла сцену и бросилась к ногам другого, что играл принца Гонзага, но не особо утруждал себя правдоподобием, и смело возопила снова:

— Ах! Монсеньор!

Я же, под видом пажа из пролога, вернулась на сцену для урегулирования ситуации с сокращёнными ролями, но я должна была ограничиваться лишь насколько возможно более краткими ответными репликами. Собеседник отсутствующего персонажа появлялся, опирался на моё плечо и играл диалог примерно так:

— Ты говорил мне, малыш, что вице-канцлер Д'Аржансон сказал тебе, что... — (и т.д., и т.п.) — Ну, я бы ответил ему... — (и т.д., и т.п.) — Что, если бы он возразил мне... — (и т.д., и т.п.).

Когда сцена заканчивалась, он говорил:

— Ну, иди, малыш, — и я отходила поодаль.

В этот момент изменник появлялся со стороны сада, подхватывал меня под руку:

— Скажи-ка, дитя моё, разве мой дражайший кузен не говорил тебе, что… (и т.д.) — Ты ему возразишь, что я... (и т.д., и т.п.).

При третьем моём появлении в качестве дежурного собеседника публика заволновалась и я определённо пошла ко дну. Не знаю, зачем я говорю, что «Горбуну» не могло повезти с нами, ни одной драме не могло повезти.

Вы прекрасно знаете, что безудержный смех, этот благодетельный и мучительный смех, перед которым никто не в силах устоять, всегда проявляется наиболее ярко во время официальной церемонии или визита соболезнования.

Именно в силу этого принципа неприятности со смехом на сцене, катастрофические, разрушительные, обычно обходят стороной водевили, но обрушиваются как саранча на пьесы драматические и мелодраматические.

Я не знаю, знакомы ли вы со словами «соберись» или «задвинь», «накати», «взбодрись» — это очень вульгарные выражения, которыми сопровождаются смешки, ироничные возгласы, которыми публика приветствует жалких и нелепых актёров. Что ж, именно в драмах мы чаще всего терпим провал!

Первый приступ неукротимого смеха на сцене у меня случился под матрасом, а освистали первый раз меня на тексте мсьё д'Эннери^[16].

Вот почему «Отверженные» («Les Misérables») и «Две сиротки» («Les Deux Orphelines») остаются в моём сердце двумя довольно жизнерадостными произведениями.

Рис. 12 Сиротка

«Отверженные» были поставлены довольно небрежно. Козетта оказалась десятилетним мальчишкой, мускулистым и дерзким, Тенардье влачили жалкое существование в убогой, но уютной гостиной, а присяжные, предвосхищая прогресс феминизма, состояли в основном из женщин. Служанка епископа (роль, которую мне доверили), её сестра и отвратительная Тенардье с непокрытой головой, естественно, оказались в зале суда в качестве присяжных и хором восклицали «Ах!», когда это требовалось.

Наша Фантина была актрисой «по найму», явившаяся в тот день худая и расстроенная, говорила искусственно низким голосом, подходящим для александринского стиха.

Она плохо знала роль своего умирающего персонажа. Я же, с книжкой в руке, находилась под её кроватью и лежала на животе головой под самой её головой, закрытая свисавшим краем простыни. Она бормотала какие-то прощальные слова, потом вытянула шею, словно горгулья. Я шептала ей душераздирающие фразы, она приподнималась, потерянная, произносила их погребальным голосом и снова падала.

Мы бы благополучно добрались до конца, если бы Сестра Симплисия оставалась у моих ног, но, к несчастью, она прошла передо мной и предстала во всей красе. Сестра Симплисия (которой едва исполнилось восемнадцать лет), в последний момент не нашла свой монашеский наряд, и в меру наших возможностей сымпровизировала монашеское облачение. Краем уха я слышала об этом, не более того. Но когда я её увидела в образе кроткой монашенки, метущую землю моей чёрной юбкой, развевающейся за ней... и в капюшоне городского полицейского^[17]... я принялась смеяться как идиотка, опрокинула хлипкое ложе и оказалась расплющенной между матрасом и полом, носом в книге и Фантиной на спине. Бедная Фантина, слышала лишь несвязное хихиканье вместо текста, и боясь задушить меня, практически сразу умерла, занавес упал.

В нашей компании «Две сиротки» пережили немало несчастий! Помимо потери родителей, эти бедные девочки испытывали унижение, суетясь среди других статистов перед скудными светильниками, просили милостыню перед церковью, представлявшую собой лишь дверь, куда входили верующие, которые были всего лишь солдатами (нужны были в другой сцене, где проходит караул), были притесняемы голодранцами, имеющими вид приличных людей и доверяли свою честь благородным людям, выглядевшим как жестянщики.

В «Двух сиротках» я играла Жюли. В этой пьесе не обошлось и без статистов, не так ли? Так Жюли и есть статистка, которая ещё и говорит. Пять реплик во второй сцене и пять в пятой. Я умудрилась запутаться в этих пяти предложениях (не во всех)!

Во второй сцене мы видим (хотелось бы видеть) галантную оргию на фоне безумия конца XVIII века.

А вот как наш патрон представлял себе эту оргию:

Перед декорацией (изначально, без сомнения, от феерии), на которой были изображены попугаи, гирлянды цветов, но прежде всего ряды попугаев, группы, стаи попугаев, стоял стол из плохо обработанного белого дерева, покрытого позолотой. На столе — фруктовый вазон с тремя запылившимися апельсинами из папье-маше, канделябр из того же материала, что и стол, на нём были зажжены две свечи, пламя которых трепетало на сквозняке, а сами они стремительно оплывали.

Рис. 13 Оргия

Лишь едва облокотившись на стол, чтобы не попасть в свечные сталактиты, сидела я. Была я совсем одна, одета маркизой, лишённой сексуальной привлекательности как болванка под парик, ещё и обмахивалась веером, чтобы всё было как при Луи XV.

Вошёл энергичный маркиз де Прель, одной рукой прикрывая воротник, лишённый жабо, он грациозно обратился ко мне и сказал:

— Чёрт возьми^[18] , моя дорогая, здесь прямо рай Магомета.

Я продолжала обмахиваться:

— Здесь играют пасторали Флориана.

На что, к моему невыразимому удовольствию, презренный маркиз де «Я-уже-не-знаю-как-там» ответил развязной бесцеремонной фразой, обрывок которой я никогда не забуду:

— Для начала! Но, на всякий случай, в полдень погаснет свет, и спасайся кто вошь, дамы! (Словосочетание «кто может/qui peut» было произнесено как «кто вошь/qui pou». — Прим. перев.).

Поскольку это «спасайся кто вошь, дамы» относилось ко мне, я сделала несколько движений рукой в сторону, чтобы создать впечатление, что я была не одна. Этот мрачный Маркиз был очень добрым человеком. Страдая от блефарита, он тонировал глаза на целый сантиметр от ресниц, что (хотя он добросовестно изображал злодеев и предателей) придавало ему открытый и исполненный безмерной невинности вид гиньоля лионского^[19].

— Шампанского! — Воскликнул один персонаж.

— Нет, — сказала юная кокетка, появляясь между попугаями, — никакого шампанского, несите кипрского, токайского, только так!

Радостно размахивая бокалом, она выплеснула его содержимое (а это была вода) в лицо Маркизу, который продолжал любезничать, приводя себя в порядок.

Мы попытались петь:

(Вы заметили? В труппах, у которых нет и гроша за душой, на сцене всегда говорят о бриллиантах и золотых приисках). А поскольку мы пели без аккомпанемента, каждый из нас выбирал тональность, которая ему казалась наиболее подходящей. И это хоровое исполнение стало причиной наших будущих спевок.

Невысокий мужчина, в лакейской одежде, прикладывая невероятные усилия, принёс очень дородную молодую премьершу, находящуюся в обмороке, и положил её на канапе Луи-Филиппа, стоявшее там уже с полвека.

— Несколько глотков этого платка на этот флакон, — сказал он, — и она придёт в себя (инверсия + созвучные во фр.яз. капель/глотков. — Прим. перев.).

 Флаконом был маленький пенал. И она, тем не менее, пришла в себя.

В следующем акте Графиня прибыла на своих ногах, идя в портшезе, у которого не было сиденья, а фисгармония, на которой я играла мессу, сдохла от моих педалирований.

Когда ставили сцену, действие которой происходило в Сальпетриер^[20], декорации стали изображать Монблан за маленькой балюстрадой.

Перед этим Монбланом нас было пять заключённых, пять узниц в платьях, не имевших ничего общего с человеческими формами. Мы, без иголок и ниток, делали вид, что шьём салфетки, на которых уже были красным вышиты инициалы директора размером с пол-квадратного фута. Местные знали, чьи это инициалы, и откровенно нам об этом поведали.

Достойная настоятельница монастыря (которую играла маленькая толстушка, что моргала от туши для ресниц) и милосердный доктор, похожий на кюре из Арса, пытались спасти наши души и наши тела.

Эта сцена в Сальпетриер должна была завершиться очень трогательным моментом — покаянием обвиняемых во лжи во спасение, благословением их и слезами.

Мне забыли сказать, что когда вызывают Франсуазу Моро, то это относится к Жюли, которая должна выйти под благословение настоятельницы и благоговейно удалиться. Сама я не могла об этом догадаться, ведь верно? После ухода Франсуазы Моро вызывали героиню пьесы. Там было шесть патетических реплик и... занавес, который поднимался вновь и вновь под продолжительные овации, адресованные святейшей женщине и доброму доктору.

— Франсуаза Моро! — прокричал полицейский.

Ничего. Никто не пошевелился.

— Франсуаза Моро! — завопил он, бросая на меня повелительный взгляд.

Из-за кулисы мне знаками пытались что-то объяснить. Напрасные попытки. Уверенная, что меня зовут Жюли, я и не реагировала. Я тонула в догадках, кем могла быть эта Франсуаза и какое наказание её ждёт. А когда сержант полиции выкликал не менее чем шестой раз, внезапно обнаружилось, что весь персонал театра, ближние или стоявшие дальше, все как один как будто орали мне:

— Твой выход! — до меня дошло!

И я радостно заверещала:

— Это я, это я! — хлопая себя по ляжкам. Я подбежала к доктору, который меня перенаправил к настоятельнице. Вместо того, чтобы припасть к её ногам, я схватила её руку и начала её трясти как при рукопожатии с равной, добавляя при этом «до свидания!», совершенно радостным тоном (тогда как мне было суждено умереть в Гвиане). Я бросилась к двери, которую было невозможно открыть, вальсируя возвратилась по своим следам, и растаяла как дым.

Эффект от моей выходки был, скажем так, значительным. Ропот преследовал меня вплоть до моей гримёрки, где я исхитрилась запереться, в то время как по другую сторону замочной скважины Доктор и Настоятельница, вернувшись к делам земным, в течение добрых десяти минут излагали мне своё мнение о людях, мало приспособленных для сцены, с их сумасбродствами, мешающими пожинать лавры настоящим артистам!