После такого блестящего начала патрон, оправдывая мои надежды, оставил меня (конечно, под присмотром) для второстепенных ролей и дублирования. И роли посыпались на меня. Они были короткими, но многочисленными. Все «тапочки», которые не хотела носить жена режиссёра или любая другая из дам, безоговорочно доставались мне.

Была ли в пьесе кухарка, спрашивающая: «Мадам будет завтракать сегодня утром?» и исчезающая навсегда — этой кухаркой была я. Была ли у автора в тексте соседка, кричащая: «Да здравствует новобрачная!», глухонемая гостья, продавец газет, проходящий на третьем плане — ими была я, я и снова я!

И я их играла! Боже мой, этих горничных из водевилей, которые объявляют о посетителе и с ловкостью акробата исчезают между подлокотником кресла и табуретом, чтобы освободить дорогу весельчаку, движущемуся со скоростью курьерского поезда (спросите своих слуг и вы поймёте, к каким разрушительным последствиям для мебели это приводит).

Часто фраза для сообщения о прибывшем была такой:

— Мсьё, там пришёл мсьё, который хотел бы поговорить с мсьё.

По замыслу автора, каждый раз простодушное повторение слова должно служить если не для того, чтобы вызвать раскаты смеха, то, по крайней мере, для того, чтобы немного развлечь аудиторию.

В те времена служанки в театре делились на три неизменные категории: старая прислуга в чепце с улыбкой деревенского священника, которая всех воспитывала, комическая служанка и привлекательная горничная. Комические служанки должны были быть неряшливы и грубы. Желательно, чтобы у них были рыжие волосы и слегка сизоватый нос.

Они часто лопотали с привычным эталонным акцентом корневилльских клошаров, который можно услышать также в Бретани и Пуату. Постоянно растрёпанные, они, тем не менее, служили у самых именитых вдовствующих дам, и это ни у кого не вызывало удивления. Иногда они шмыгали носом, чихали, чтобы всех рассмешить, и вздыхали, с любовью глядя на своего хозяина.

Привлекательные горничные могли быть невзрачными (делай, что можешь) и играть так фальшиво, как им заблагорассудится, но их осанка, манера держаться должны быть непостижимо элегантны, неведомы живущей ныне прислуге, так же как их передник — с обязательными кружевными оборками. Помню, с гражданскими мы вели себя прилично, а с военными — крайне вызывающе.

Рис. 09 Служанка-милашка

Мы говорили клерку нотариуса:

— Очень хорошо, мсьё, 

а офицеру:

— Но… полностью к вашим услугам, капитан! — с томным взглядом и слегка поклонившись.

Тогда военный брал нас за талию. Если это был унтер, мы уворачивались от него, смеясь «серебристым смехом», если простой солдат, то влепляли ему пощёчину, при этом раздавался невероятный звук, производимый ладонями суфлёрши, а солдат хватался за щёку и стонал: «Cré bon dieu de vingt dieux!», всегда пытаясь этим всех рассмешить^[5].

Как всё это было просто!

Я также играла «deuxièmes ingénuités des secondes»^[6] . Это означало, что если в пьесе было несколько девушек, мне давали третью роль. Я надевала светлый парик, корсет, свежий корсаж, вид я имела глупее обычного и говорила: «Мсьё Поль, вам придётся попросить у папы моей руки».

Я играла в комедии (о которой я уже говорила) и была вне себя от счастья в течение шести или семи недель, когда в разгар каких-то закулисных интрижек директор предложил мне важную роль. Вероятно, вы думаете, что это была роль служанки-болтушки, иногда произносящей два слова, продавщицы в магазине, или тридцать строк одной репликой?

А вот и нет! Она была благородной матерью в драме! Роль насчитывала шестьсот строк. Ужасная герцогиня, такая же благородная и такая же мать, какие только бывают, большая возмутительница спокойствия, болтливая и доброжелательная, величественное создание в пышной юбке «à falbalas»^[7], целующее всех персонажей в лоб, и испустившее крик дамы, осознавшей, что её приёмная дочь — настоящая дочь убийцы её молочной сестры!

Я была так же неспособна произвести этот крик, как и спеть «Кармен»! Если бы какой-нибудь садист, вооружённый увеличительным стеклом, обыскал весь мировой театральный репертуар в поисках роли, ни одно слово которой не подошло бы мне, он непременно нашёл бы именно эту роль.

Тем не менее, режиссёр без тени смущения и иронии вручил мне толстую стопку бумаги, на которой полукругом было выписано: «Громкое судебное дело»^[8] — «Герцогиня», и где его безумный карандаш вывел в скобках: «Полин».

Позже я узнала, что эту жалкую герцогиню создала Мари Коломбье^[9], крепкая, красивая пышногрудая дама, точёная, как статуя Республики^[10], которая писала памфлеты против Сары Бернар.

Можете себе представить, насколько я подходила для такой замены, если ещё вспомнить, что мне было пятнадцать лет, голос у меня был слабый, дребезжащий, словно дудка, о моём полном невежестве в пении и музыке в целом, и о панье Луи XV^[11], в частности (что ещё хуже, и действие происходит при Луи XV)!

В этом провинциальном театре в соответствии с должностными инструкциями каждый понедельник должна была идти драма «для народа». Поэтому она ставилась наспех. Народ, плативший в тот день двадцать су за место, к счастью, не смущался условностями сезона.

Разрываясь между смехом и нежностью, он следил за нами с неослабевающим вниманием, которого мы вряд ли заслуживали, поносил ослушника за отхождение от выбранной им линии и хлопал в ладоши, когда был доволен.

Скажем прямо — мой дебют в этой драме не имел ничего общего с полным триумфом. Первым человеком, который смеялся надо мной, была моя мама. Она сидела в первом ряду и ждала развития событий. Как только она услышала мои первые реплики, которые я умудрилась произнести неестественным тоном, голосом, который из-за вернувшейся паники стал дрожащим и еле слышным, она без борьбы отбросила всю материнскую гордость и начала безмятежно давиться смехом!

Я видела, как она встала, косо следя за всем своим рядом и следуя параллельно рампе, прикрыв рот одной рукой, чтобы сдержать распирающий её смех, а другой махала в воздухе, подавая мне знак: «Замолчи, замолчи!». Затем она бросилась в раздевалку, где я услышала, как она дала волю своему прорвавшемуся смеху, оставив меня торчать на сцене, охваченную утешительной мыслью: «Если моя собственная мать сбежала, что будут делать остальные?»

Ну, а остальные заплатившие двадцать су, без сомнения, уже не раз видели как «Громкое судебное дело» проваливалось и нужно было очень постараться, чтобы их удивить! Итак, они остались.

Мои несчастья были мелкими, но живучими. Мой многословный текст вертелся у меня в голове, язык мой деревенел. У меня была кружевная накидка, расшитая крупным просверленным жемчугом. Я прижимала свою плачущую дочь к сердцу (по тридцати раз в час), что приводило к тому, что жемчуг осыпался на пол, издавая приятный звук рассыпающегося гороха. Молодая ведущая актриса, чей девственный лоб я целовала каждый раз, когда встречала её, возвышалась надо мной по крайней мере на полторы головы, что ужасно затрудняло наши проявления нежности. Короче говоря, мой наряд и макияж были приемлемыми, но то, что исходило из уст этой герцогини — отбивало всякое желание проявить снисходительность!

Помню, в четвёртом акте, удобно расположившись в маленьком плетёном кресле, совершенно неуместном, как, впрочем, и я в этой обстановке, я председательствовала на семейном совете.

— Эй! Кто-нибудь! — закричал герцог. — Ляфлёр! Жюли!

А так как обычно я играла слуг, то подумала, что это относится ко мне, вскочила и предстала перед моим благородным супругом в характерной позе дворецкого, ожидающего приказаний.

Битва при Фонтенуа украшала всю вторую сцену. Только вот статистов было всего двое, один из которых постоянно чесался (говорю же вам, двадцать су за место!). Герцог, который играл со всей душой, вышагивал по полю битвы перед этими двумя беднягами:

— Дети мои, король вами доволен!

Я всегда удивлялась, почему король сам не пришёл, ведь он был так доволен, собрал бы целую толпу!

Рис. 10 Битва при Фонтенуа

Я произнесла строки, отсутствующие в современном репертуаре:

— …это было ожерелье из изумрудов, сапфиров и рубинов, на его застёжке висел медальон, украшенный тремя бриллиантами, который открывался при нажатии на средний бриллиант, и на нём было выгравировано моё девичье имя — Маргарита!

Это необыкновенное украшение было предназначено для того, чтобы поражать, но из экономических соображений было представлено маленьким ожерельем из синего стекла. А его просверленные жемчужины, они, как и те, что были на моей кружевной накидке, крошились в пальцах и рассыпались по полу, выставляя меня на посмешище. В конце концов, спасительное ожерелье оказалось всего лишь верёвочкой, на которой висели несколько маленьких обломков.

Шевалье, девушке и мне, нам троим, не было в общей сложности и шестидесяти лет. Тогда как герцогу одному было семьдесят пять.

Бедный герцог! Он пропустил свой выход на целых две минуты. Пока с криками бегали за ним в гримёрку (со сцены это было слышно как топот стада верблюдов, бегущих по деревянному мосту), мы, неопытные подростки, в отчаянии пытались заполнить тишину, говоря что-нибудь. Однако действие всё же происходило недалеко от Тулона, и всё ещё при Луи XV.

Тогда я сказала:

— Ах, Шевалье, какой департамент может быть прекраснее департамента Вар!

 Зрители, ещё более невежественные в вопросах исторической географии, чем я, оставались невозмутимы. И тут вбежал герцог.

Однако, услышав упоминание о департаменте Вар в чужом разговоре, не имеющем отношения к его тексту, он сказал себе: «Это не моё», и вышел, не встревая в разговор. Затем Шевалье, герцогиня и девушка бросаются за ним и с применением силы, без всяких церемоний возвращают его на сцену!

Ближе к концу нарушитель спокойствия умышленно начал произносить свой текст слишком рано и удалился как и в прошлый раз, не объяснив никому ни своего странного появления, ни не менее странного ухода (что не помешало нам на протяжении всего акта тревожно сплотиться перед трудным финалом и говорить о герцоге так, будто он находился за тысячу льё от нас!)

Дочь убитой, узнав своего настоящего отца в одежде каторжника, начала терять волосы, а гиря каторжника необъяснимым образом оторвавшись от цепи, покатилась подпрыгивая к будке суфлёра, издавая при этом радостный глухой звон пустой коробки из-под сардин. Суфлёр услужливо тут же отпихнул её назад владельцу, тот же, вместо того, чтобы воспользоваться представившимся случаем и быстренько сбежать, сам прикрепил её (гирю) обратно, как смог, использовав для этого шнурок от кальсон, к невыразимому удовлетворению зрителей галёрки.

Что касается меня, осознавая своё неумение, и стремясь свести к минимуму его последствия, я попросила и получила разрешение вымарать две трети тирад моей роли, «при условии, что я сохраню все движения и заключительные реплики».

Таким образом, «пассажи», сократившиеся до сорока строк, начинались как бы с нуля и разворачивались с головокружительной быстротой, я словно исполняла вечный контрданс!

Я говорила:

— Вы правы, дочь моя, — и отходила далеко влево, — свадьба состоится, — обойдя дерево и две скамейки, — но вот и…, — я проскальзывала между женихом и невестой — канонесса, — и возвращалась в кресло, словно спортсменка в платье со шлейфом, предложившая игру тем, кто не хотел играть.

Рис. 11 Кармен

В конце концов, худо-бедно всё как-то уладилось — Шевалье женился на девушке, а старый слуга в порыве радости подбросил шляпу в воздух.

Шляпа упала в одну сторону, перо — в другую, и занавес последовал за ними.

— Ну, — сказал директор моей маме, — это было не так уж плохо!

Боже мой, боже мой! Чего он мог ожидать?