С первых дней моей работы мелкие происшествия нарушали порядок наших представлений: то декорация застряла на фризе, то актёры пропустили свой выход на сцену, или грациозные дебютантки уделяли лишь второстепенное внимание ожидаемым от них художественным усилиям, а «молодые» пытались свергнуть «стариков» не сделав решительного шага, то реквизит оказался непригодным, а суфлёр заснул.

Тогда ветераны подняли руки к небу и сказали:

— Впервые вижу нечто подобное!

Сначала я была рада тому, что стала невольным свидетелем всех этих необычных событий. Затем я нашла удивительным, что всего за одну неделю произошло столько всего, и сказала себе, что скорее я была свидетельницей повседневной рутинной жизни закулисья.

Я оказалась права (с тех пор минуло четверть века), сбившиеся с пути девушки продолжают улыбаться, когда им говорят: «Вы плачете, Жизель», полотна декораций фона развешены неправильно, «пятидесятилетних и старше» по-прежнему оскорбляет карьеризм тех, что «моложе двадцатипяти», которые, в свою очередь, возмущены упорством и неуступчивостью «шестидесятилетних», слишком часто от хмельного вина остаётся только этикетка на бутылке, а среднестатистический суфлёр продолжает невозмутимо проговаривать текст, когда необходимости в этом уже нет, и ублажает себя молчанием, как только ты оказываешься в отчаянном положении.

В общем, если учесть все обстоятельства, по сравнению с амнезией хирурга или рассеянностью стрелочника, это действительно не имеет большого значения!

Я была (излишне это говорить) полна рвения, веры и любви, но совершенно ничего не знала о своей профессии. И тут же все живые существа, наименее способные к этому, вбили себе в голову учить меня.

На первый взгляд, актёры, будь то на сцене или в кино, благодаря счастливой привилегии, которая очень редка среди других работников искусства, находятся в непосредственном контакте со своей аудиторией. В действительности же между автором и нами, а затем между нами и вами существуют легионы невидимых и всемогущих людей: постановщики, администраторы, ассистенты, режиссёры, помощники режиссёра, секретари или машинистки, костюмеры и швеи, а также родственники, друзья и знакомые всех этих людей.

Не осуждайте слишком сильно, если она вас раздражает, курицу в платье кричаще розового цвета, которая прыгает через порог, закуривает сигарету между «Привет» и «Дорогой», говорит на тон выше обычного и скрещивает ноги без извинений. Часто платье выбирает портниха, сигарета — вдохновение для ведущей, затягивание сигаретой между двумя словами — уловка руководителя для придания естественности; невестка одного из соавторов (если невестка просто коллеги, то не стала бы она это делать) как-то сказала: «Какая она грустная, когда заходит, почему бы ей немного не подпрыгнуть?», а какой-то старый заказчик, застрявший в оркестре, попросил её скрестить ноги. Что касается высоты голоса, то так она разговаривает дома.

Уже на следующий день после моего дебюта двадцать человек начали давать мне советы, как будто без их участия я скончаюсь. С девяти утра до полуночи нас, меня и другую молодёжь, забрасывали устаревшими и опасными советами.

Если мы намечали, как будем двигаться во время реплики, из тёмной комнаты доносился голос:

— Не разговаривайте, когда ходите!

Если говоря, мы непроизвольно скатывались в естественность:

— Не утрируйте! — кричал патрон.

Покорность стала нашим убежищем. «Холодной погоды не бывает» подхлёстывало нас. «Не загораживайте друг друга» выстраивало нас вдоль рампы как манекены для игры в ярмарочном тире, и: «Bien chaud bien gai» («И жизнь хороша, и жить хорошо»)^[4] внезапно придавало нам ту ложную весёлость водевиля, которой никто не позавидует.

Вы не можете себе представить степень авторитета режиссёра-постановщика, мастера перед Богом на нашем корабле! Когда это гений или талант, вместе с ним пьеса, которую он ставит, оживает, приобретает нужные краски и оттенки, он направляет и поддерживает нас, использует наши недостатки и наши достоинства, и позволяет нам на протяжении многих месяцев наслаждаться особой радостью быть частью чего-то прекрасного, чего-то гораздо большего, чем мы сами.

С другой стороны, когда он сбивается с пути — «Сбивается с пути вся Польша» (фразеологизм. — Прим. перев.).

Работа помощника режиссёра тоже таит в себе определённые опасности. В большинстве случаев на эту должность он попадает, вытесненный из труппы из-за его жалких актёрских способностей, именно он служит репетитором для основного актёрского состава и полковником для остальных, второго сорта. Он обладает способностью работать с людьми, именно благодаря ему технические приёмы звёзд передаются запуганным дублёрам.

Хорошо известно, что в кино маленькие дети и животные играют превосходно. Без особых усилий они кладут на лопатки самых любимых из звёзд. Но знаете ли вы, почему они обладают и удерживают это бесспорное превосходство, от экватора до полюса? Потому что они не понимают, что говорит режиссёр. Действительно, если бы одиннадцатимесячный младенец или пудель были бы способны улавливать тонкости разговорной речи, ничто не мешало бы кинематографисту научить одного лаять, а другого сосать! К несчастью, у меня только две ноги и меня не кормят грудью! Поэтому весь руководящий состав театра стал направлять мои шаги, и с каким успехом! Менее чем за два месяца я научилась стелить на сцене кровать, в которой никто не смог бы заснуть, предлагать людям, у которых не оказалось ножа, котлеты из папье-маше, и помогать умирающему в его последние минуты. Возможно, в реальной жизни это и не пригодится, но под софитами это выглядит прекрасно.

Поддерживая под руки, умирающего тащат на сцену, бросают его в огромное кресло (которое не сочетается с остальной мебелью), стоящее далеко от кровати. Потом, не предпринимая никаких попыток лечения, пренебрегая какой-либо фармацевтической помощью, оставляют его подыхать в своё удовольствие — что он и делает в течение продолжительного времени, так как он в восхищении от происходящего.

Рис. 07 Агония на 5 акте

Пока он дышит, мы стоим рядом с ним, с носовыми платками у лица. Самые близкие сидят у его ног и смотрят на него снизу, а он нежно гладит кого-то по голове. Если он в хороших отношениях с электриком, то его лично освещают маленьким прожектором и он замирает в своих подушках как младенец Иисус в яслях. Младенец Иисус, перемазанный гримом.

Среди «скорбящих близких» принято как можно дольше закрывать лицо, что позволяет не думать о мимике и даёт возможность им, когда приходит настроение, от души посмеяться под видом сдавленных рыданий. Те, кто не смог пробиться к креслу, выгуливают свою скорбь вдоль стен, и, когда умирающий обмякает, все устремляются к нему, вытянув шеи.

Я научилась внезапно входить и удаляться в несколько приёмов, как посетитель, который не может окончательно распрощаться. Начало реплики у будки суфлёра, продолжение в четырёх шагах от неё, затем два слова через плечо, полторы строки, когда поворачиваешься на пороге, и остаток на обратном пути.

Если роль комедийная, можно приоткрыть дверь и произнести несколько слогов, войдя наполовину, а если роль совсем уж комическая, можно просунуть только голову, в результате чего ваш персонаж будет казаться подобострастным.

Я научилась рассеянно обмахиваться веером на протяжении всего светского приёма и носить лорнет, изображая позёрок. На последних строках легкомысленной пьесы я научилась отходить от всякой иллюзии правдоподобия, выстраиваясь с моими коллегами в одну линию почти в метре у края сцены, дружелюбно смешиваясь с теми, кого я любила или ненавидела весь вечер, как если бы предполагалось, что зритель в этот поздний час уже устал пытаться поверить, что мы не актёры.

Более того, результат этого манёвра превосходен — взращённый в Серале театральный завсегдатай при таком расположении актёров понимает, что они, практически закончив играть, уже занимают позиции для поклона на бис (даже если бисирования не последует), он начинает свои небольшие приготовления к уходу, приподнимается и надевает пальто.

Я также поняла, но путём собственных умозаключений, что театральная публика более эмоциональна чем те, кто в нём, театре, живёт, и что нет ничего прекраснее, чем видеть тысячу людей, которые заходятся в смехе.

И именно тогда, когда я переживала свои радости от работы на сцене, на рождественские праздники показали «Вокруг света за 80 дней».

Я обожаю «Вокруг света за 80 дней». Мне кажется, его невозможно смотреть, не чувствуя себя снова ребёнком! Эти неудержимые герои носятся как сумасшедшие, признаются в любви за двадцать пять секунд, едут дальше до встречи с новой красавицей, запрыгивают в уже движущиеся вагоны, сидят двадцать минут не проявляя нетерпения в ожидании кордебалета, который появляется, чтобы станцевать для них что-нибудь. Они меня смущают и восхищают одновременно.

В наши дни уже не показывают те старые добрые кораблекрушения, которые так радовали меня в юности, где все мужчины в рубашках с закатанными рукавами и топорами в руках (наверное, ужасно залезать в спасательную шлюпку с топором в руке. Если каждый из них сделает то же самое, вы увидите эту шлюпку с двадцатью пассажирами и двадцатью топорами!). После чего они падают в воду, их вылавливают, а уже на берегу все они находят свои куртки! «Вокруг света» был поставлен с большой помпой. Там были прекрасные костюмы, свежие декорации, энергичный актёрский состав, множество танцоров, статистов и один слон.

В труппе, в которой я начинала, были очень хорошие актёры, другие — средненькие, некоторые — просто ужасные, а я была хуже всех. Справедливо и мудро мне была отведена последняя из женских ролей. Под именем «малайская рабыня», слишком неопределённым на мой вкус, я одна представляла всех коренных женщин Малайзии. Другие места славятся народом более многочисленным и густонаселённым, в Малайзии были только королева и я.

Во время Большого балета «Праздник в Малайзии» я стояла у королевского трона, где сидела моя госпожа, рядом располагались приглашённые гости, и на протяжении всего представления махала опахалом из раскрашенных перьев. В этом балете группа танцовщиц внесла корзины с цветами, которые то ставили на землю, то кружились вокруг них, подбрасывали в воздух, оставляли их на земле, подходили к ним снова, и закончили, унеся их прочь.

Рис. 08 Малайская рабыня

Затем загорелые баядерки исполнили лошадиный испанский шаг. Следом дюжина римских солдат весело продефилировали под мелодию польки. Казалось, никто не удивился ни их прибытию в эти широты, ни мелодии, под которую они пришли прогуляться.

У роли «малайзийской рабыни» был один недостаток — чтобы изобразить её как следует, мне пришлось два месяца раскрашивать спину, перёд, шею, руки и лицо красновато-коричневой охрой.

Роль была короткой, но приятной. Всё, что мне нужно было сказать, это:

— Королева приказывает мне приготовить здесь очаг?

и

— Накахира, мы долго оплакивали тебя, сколько страданий тебе пришлось пережить?

На что шестнадцатилетний Накахира, одетый в нечто вроде платья времён Людовика XIII, ответил мне несколько игриво:

— Да-а, много страданий и много унижений…

Это происходило в сцене «Пещера змей».

Однако приглашённый на гастроли директор (который арендовал оборудование и привозил танцовщиц), его администратор и наш режиссёр-постановщик не сошлись во мнении по поводу произнесения первой из двух реплик. Один из них сказал мне:

— Вы входите в священную пещеру, поднимаете занавесь, висящую на входе, придерживаете её левой рукой и, не медля, кланяетесь и почтительно спрашиваете, вытянув правую руку: «Королева приказывает мне приготовить здесь очаг?»

— Нет, — перебил второй, — отодвиньте занавеску, опустите её, спуститесь прямо вниз и скажите просто и совершенно естественно: «Королева приказывает мне приготовить здесь очаг?»

— Это совсем не то, — возразил третий, что мыслил широко. — Держите занавесь двумя руками, как будто она очень тяжёлая, как только королева пройдёт, отпустите её, широким и плавным жестом укажите на очаг, расположенный на алтаре, и в полный голос, как в соборе, провозгласите: «Приказывает ли королева...»

Я повторяла свою реплику повсюду, без толку. Я имела вид то учащегося плавать, то дающего пощёчину призраку. Мой голос без конца переходил от игривого к суровому. На репетиции я надевала старое пальто и грубые башмаки. Никто не верил, что я могу воплотить образ малайской рабыни! Эта реплика чуть не привела меня к краху, я была в унынии. Мне мерещились священные алтари, в одиночестве я постоянно упражнялась в правильном поднятии воображаемой занавеси.

Наступил вечер премьеры. После темноты закулисья, населённого суетившимися машинистами, я шагнула вперёд, вялая и потерянная, с непослушными руками, и кое-как произнесла свой текст, как оказалось, ко всеобщему безразличию.

Но я сделала большой шаг — внезапно осознала бесполезность советов, которыми меня осыпали в течение шести недель. Действительно, музыка на сцене полностью заглушала мои слова, очагом была небольшая вязанка хвороста из лавки, а у входа в пещеру не было занавесок.