Я люблю театр. Должно быть, любила его с самого детства, потому что, насколько позволяет моя память, не было ни дня, чтобы я его не любила.

Совсем крохой мои обожаемые родители уже водили меня в театр, как же я им за это благодарна!

Есть те, кто любит успех, достижения или «чистое искусство». Другие же хотели бы, чтобы театр был храмом справедливости и земного совершенства. Я же люблю театр таким, какой он есть, с его противоречиями, пылью, великолепными эмоциями и сплетнями консьержек; люблю начальные репетиции, когда текстик, напечатанный на машинке, каким-то чудом оживает, люблю ужасный страх первых представлений, и грим, который я наношу на лицо.

Я люблю его изнутри и снаружи. Как только я оказываюсь вне кулис, я вхожу в театр со стороны публики, сажусь в кресло рядом со сценой, чтобы хорошо видеть актёров, и провожу счастливейший вечер.

В один прекрасный день моей зелёной юности случай, неповторимый, как единственный волос торчащий на лысине, произошёл со мной — я познакомилась с провинциальным режиссёром, который шутки ради позволил мне сыграть совсем маленькую роль в его театре, в комедии Пьера Вольфа «Ручей»^[2].

Я отчётливо помню тот вечер, словно это было вчера, когда мне посчастливилось впервые войти в театр с другой стороны. Меня распирало от счастья. Было восемь часов, я пришла посмотреть на доску объявлений, с извещением о моей репетиции на следующий день.

В плохо выметенном помещении над доской объявлений еле горел газовый рожок. Внизу, на старой банкетке, сидела поблекшая толстуха костюмерша, ещё более старая чем сиденье, и смотрела на меня. От неё несло писсуаром и вазелином. Я поприветствовала её так, как приветствовала бы королеву Англии. Она увидела, как я жадно читаю список распределения ролей в пьесе Пьера Вольфа и без насмешки спросила:

— Вы заняты в «Ручье»?

В тот вечер мы больше не разговаривали.

Рис. 05 Костюмерша

Первым персонажем, которого я играла, была некая Картон. Потом это имя стало моим, на что никто не обратил внимания, и мой директор, когда я подменяла актрис и была занята в двух ролях в один вечер, взял за привычку представлять меня один раз под именем Полин и второй раз как Картон (надеясь такой хитростью обмануть близоруких или глупых дам и господ, которые не узнали бы меня, и заставить их поверить в существование многочисленного персонала!).

Картон, которой я вверила свои усилия дебютантки, появлялась во втором акте «Ручья» и была девушкой, привлекающей клиентов в ночном кабачке.

Наряженная с ног до головы, с воротничком «Клодин»^[3], в озорной маленькой шляпке набекрень, я помирала со страха среди пятнадцати других посетителей кабачка и выглядела так обнадеживающе, как сирота из приюта, которая собирается повторить своё первое причастие.

Должна отметить, что если я и не представляла из себя ничего особенного, мои товарищи по массовке не представляли собой абсолютно ничего. В те времена люди, игравшие второстепенные роли в провинции, редко когда проявляли внешние признаки, по которым можно узнать сильных мира сего.

Тем не менее, ни один из способов внешнего преображения с помощью грима не оставался для них неизвестным.

Я обязана им своим первым сценическим сюрпризом. Я репетировала сцену в ночном кабачке среди унылых и жалких существ, довольно точно изображавших, не осознавая того, завсегдатаев заурядного увеселительного заведения. Вечером, в день премьеры, я внезапно оказалась перед неестественно оживлённой толпой, где все были нарумянены, завиты, с приклеенными щеголеватыми усами на тюле, с волнистыми прядями волос, похожими на жесть, с высоким голосом, с подведёнными чёрным глазами, более мрачными чем у получивших известие о смерти, и лицами, обращёнными в сторону оркестра.

Разукрашенные так, эти несчастные, увы, не приобрели ни капли великолепия, но потеряли всё, что у них оставалось человеческого.

В то время как настоящие актёры труппы играли свои настоящие роли, нам, убогим, тёмным, бесправным, было поручено «создавать атмосферу».

Спустя двадцать семь лет я по-прежнему пребываю в смятении от восхищения публикой, которой с нашей помощью удавалось сохранять иллюзию нахождения перед пользующимся дурной славой кафе! У зрителей есть сила воображения, которой мы слишком редко отдаём должное!

Рис. 06 Так было до войны

Итак, около десяти часов начался второй акт, и персонаж Картон начал свою жизнь! Срывающимся от ужаса голосом я издавала звуки, которые страх лишил смысла. Бесцеремонно обхватив рукой за шею высокого худого мальчика, игравшего роль маленького горбуна, я храбро проглотила кусочек лепёшки, изображавшей бифштекс, и в состоянии опьянения пережила свои первые минуты на сцене: незабываемые минуты, похожие на любовное свидание, погружение в открытое море и смертный приговор в суде присяжных.

Зрители, к счастью, поглощённые другими мыслями, отнеслись ко мне с полным безразличием, и малышка Картон покинула сцену, не получив ни малейшего оскорбления.

И поскольку, слава богам, произошедшее превзошло все мои ожидания, переполненная счастьем, я начала танцевать за кулисами.