Рис. 30 Она...

Именно как зрителю мне посчастливилось увидеть самую удивительную театральную труппу, которую я когда-либо знала. До самой смерти я буду сожалеть, что не была одной из них!

Это было до войны (и до полного пришествия кинематографа), труппа «baraqueux» (сленговый термин, обозначающий людей, связанных с забегаловками, расположенными в бараках, как продавцы, так и посетители, в данном случае — последователи ярмарочного театра. — Прим. перев.), которая играла под открытым небом на площади Сен-Рафаэль.

Эти труппы обходились малым. Подмости, две стойки, несколько бесхитростных во всех отношениях декораций были для них достаточным фоном. Две лампы ограничивали сцену по бокам. Когда одна из ламп тускнела, молодой премьер покидал молодую премьершу и шёл поправить фитиль, затем возвращался к ногам дамы с мадригалом на устах.

Их было четверо. Молодая премьерша была и молодой второй и дуэньей, и той, и этой, потому что она была одна. Трое мужчин играли всех, увеличивались численно, прицепляли бороды, выходили направо в образе аббата Фариа, возвращались слева, переодетые в любовников или в свирепых корсаров, со свежестью и убеждённостью в созданной иллюзии, а также смелостью, которая размягчила бы и камень.

Никакая мелодрама, даже с двадцатью шестью актами и пятьюдесятью персонажами, казалось, не представляла для них серьёзного препятствия. Единственная женщина была старой доброй хористкой с брюшком, которая была противоположностью возвышенному безразличию хористок ко всем ужасным событиям, которыми её окружили тени Пиксерекура^[57] и Бушарди^[58]. Поскольку у неё не было фальшивых бород для травести, она придумала простой и понятный способ — выйдя на сцену, она объявляла, кого она играет.

Так, в «Наполеоне» она говорила:

— Я Жозефина, — потом:

— Я Мария-Луиза!

— Я мадам Сан-Жен.

Когда у неё были длинные тирады, она добавляла в них:

— О! Да, я Маргарита Бургундская, — или же:

— Действительно, меня зовут Офелия...

Сидящие зрители, заплатившие от трех до пяти су, и те, кто, не заплатив ничего, стояли, воспринимали это как данность, а сюжет катился своим чередом!

Находчивость этих актёров, их дерзость в упрощении граничила с гениальностью.

Так, в «Монте-Кристо» (которого они вчетвером отважно играли для нас в течение трёх вечеров, как и во времена Дюма-отца, как вам такое?), дочь Вильфора, которую сочли излишней, но так и не удалённой, была представлена в виде стула, накрытого юбкой и выступавшего из-за кулис!

Мрачный Вильфор (он говорил резко и играл с горечью) должен был удалиться и был вынужден прервать свою отеческую речь словами:

— Умолкни, дочь моя, — или:

— Не отвечай мне, я знаю, что ты хочешь мне сказать.

В общем, всё было бы хорошо, если бы товарищи не забыли убрать стул, так что бедный Вильфор, уставший играть свою шестую или восьмую роль, забыл, кем был этот предмет мебели, ни с того ни с сего сел на него, чтобы перевести дух перед следующей сценой.

Что касается наглядности образов или наличия статистов, они просто предполагались, не более.

— Рядовой Мишель, выйти из строя! — говорил генерал единственному пехотинцу, солдат делал шаг вперёд. Генерал награждал его перед всем батальоном.

— Рядовой Мишель, вернуться в строй! — солдат делал шаг назад.

Вспоминаю сцену, изображающую отступление из России. Белые простыни изображали степь, и, к нашему большому удивлению, высоко посередине сцены висела корзина для салата как небольшое украшение для столовой.

Было видно, что верёвка, удерживавшая её, проходила через два крюка. Актёры медленным шагом уже несколько раз прошлись под ней, рассказывая о Березине и императоре, когда, к нашей радости, вошёл маршал Ней, держа в руке другой конец верёвки. Опустившись на колени рядом со своей героической невестой, которая, не колеблясь, последовала за ним во льды России, он заботливо накинул ей на плечи свой доломан и заговорил с ней о любви.

— Как холодно! — сказала невеста, дрожа.

— О! Да, очень холодно, моя возлюбленная, — отвечал ей маршал Ней, и говоря это, дёрнул за верёвку правой рукой, спрятанной за спиной, и корзина для салата, раскачиваясь над ними как обезумевшее кадило, сыпала им на головы маленькие кусочки бумаги, изображавшие снег.

Когда они играли на фоне холста, стиль, который использовали эти артисты, представлял собой приятную смесь романтизма заученных текстов и откровенной, простой импровизации. Приятный южный акцент пересыпался язвительными репликами, самые сложные и запутанные фразы внезапно обрывались непонятно как, смысл этого был неожиданным.

— А-а-а! — как сказал узурпатору один проницательный советник в разгар восстания: — вы хотите водрузить свою задницу на трон Великого герцога? Остерегайтесь, вы можете найти там только терновый венец.

— Монсеньор, — сказал Горацио: — я даю вам этот меч, остриё которого отравлено, чтобы сразиться с принцем Гамлетом.

Это был бравый Гамлет! На голове у него был берет альпийского стрелка с (здесь я ни на одну букву не погрешу против истины) с эластичным бинтом, повязанным крест-накрест. Полоний, одетый как могильщик, хоронил сам себя, а Офелия (которая играла и королеву) проявляла своё безумие, подбрасывая в воздух листья эвкалипта и бормоча с потерянной улыбкой:

— Добрая Матушка! Сколько птиц я вижу!

— Для чего мне понадобятся мои глаза? — спросил Луи XI в ужасе.

— Чтобы вы поняли то, что я сейчас скажу, — надменно ответил Немур.

Я снова вижу, как входит один из тех актёров с большой дороги, украшенный султаном, мерзкий, с мушкетёрским взглядом, покручивая грязным пальцем «усы карандашом» («moustache au crayon» особый стиль мужских усов — очень тонкие, аккуратно выбритые полоски над верхней губой. — Прим. перев.). Бедняга, среди нескольких своих абсолютно беззубых партнёров у него был один резец. Он этим очень гордился, и это совершенно естественно.

Рис. 31 Молодой премьер

Он прошёл внутрь, стукнул кулаком по кофейному столику, который каким-то чудом там оказался, и прокричал:

— Эй, девушка! Вина, и самого лучшего!

Когда рука девушки протянула стакан из-за занавески, он галантно подмигнул нам, и более Дон Сезар чем когда-либо, путая слова в своей памяти добродушного парня, произнёс с изяществом:

— Чёрт возьми, дорогой мой, эта субретка хороша! Она на вас глаз положила!..

Благодаря им даже самые затасканные произведения пережили весёлое возрождение.

— В ваших речах торчат маленькие лисьи ушки, — говорил Лотарио в «Миньон»^[59], дочери Кармен. Этот Лотарио был одет в платье горничной, бороду из гидрофильной ваты и феску на голове.

— Заставьте Миньон петь под вашу лютню.

— У меня нет лютни.

— Тогда с помощью нескольких добрых слов, — сказал Вильгельм Мейстер, едва удерживаясь от смеха.

Когда они доходили до места, где звучала знакомая мелодия, исполнитель начинал её петь, а затем диалог возобновлялся:

— Ах! — вздохнула Миньон (я же говорила вам, что она бывшая хористка), — это напоминает мне мою маму, цыганку Кармен, когда она пела: «Там, там, в горах!»

— Карме-ен! — отвечал Лотарио.

В конце концов, зрительница за три су, что обладала некоторой музыкальной культурой, встала и осмелилась заявить:

— Эта ваша «Миньон», — уверенно заявила она, — не опера Гуно!

Эти уличные артисты были ненасытны. Какой бы сложной ни была пьеса, им всегда было мало. Не удовлетворившись тем, что они вчетвером играли «Собор Парижской Богоматери»^[60], что само по себе непросто, они воспользовались возможностью и втиснули в середину всего «Гренгуара»^[61] и изрядную долю «Луи XI» Казимира Делявиня^[62].

Ах, он любил её, патрон, эту «Балладу о бедных людях»^[63]. И он знал её наизусть, а такое бывало реже. Он вставлял её в каждую пьесу, где это было только можно!

В «Соборе Парижской Богоматери» Гренгуар становится главным героем, а Клод Фролло, облачённый в современную рясу, выглядел как недокормленный аббат Константин.

Эсмеральда сказала:

— Любите ли вы мою козу?

И Феб страстно пробормотал:

— Я буду любить её так же как и вас.

Эта несчастная коза не проявляла себя кроме как блеянием за кулисами, которое каждый актёр по очереди издавал вглубь сцены, повернув туда для этого голову.

Время от времени блеяли сразу два персонажа, так что коза превратилась в небольшое стадо.

Их познания в географии были из ряда вон выходящими.

Потерпевшие кораблекрушение, приложив к глазам руки козырьком, различали берег:

— Я вижу Чандернагор.

— Нет, это Пондичерри.

Контрабандист прошептал вполголоса:

— Сегодня в полночь, в Сьерра-Неваде.

— Я буду там, — подтвердил его сообщник, как будто Сьерра-Невада была, в лучшем случае, восемь метров в длину и три метра в ширину.

Вечер прервала лотерея.

В качестве первого приза для девушки было на выбор колечко под серебро или плюшевая рамка, которую можно поставить рядом с любым предметом искусства. (Действительно, ни один полицейский устав не запрещает ставить плюшевую рамку рядом с Венерой Милосской!)

Затем патрон объявил о завтрашнем представлении:

— Наше представление будет неправдоподобным (так оно и было), поскольку эта драма трагична, впечатлительным особам лучше бы не приходить!

Костюмы у них были довольно многочисленны и полны загадок. Требовалось немалое воображение, чтобы уяснить, что они собой представляют.

Женевьева Брабантская красовалась в платье «de gommeuse» (стиль, характерный для певиц кабаре конца XIX века, характеризующийся преувеличенной эксцентричной элегантностью. — Прим. перев.), Мефистофель был в купальном костюме пожилой дамы, украшенный шнурами, якорями и рюшами (то, что у него было перо в шляпе и меч на боку, было не более невероятным чем у обычных Мефистофелей).

В «Чезаре Борджиа» неотразимый Лелио обмотал свой живот конской подпругой. Он был, и это надо признать, лицедеем от природы, местный парень, который в обычной жизни совмещал работу фонарщика и мастера по ремонту велосипедов.

Вечер с «Чезаре Борджиа», на мой взгляд, был одним из самых прекрасных. Во-первых, учитывая осень, он происходил в кафе. И потом, этот актёр во время представления распространял вокруг себя атмосферу праздника. И, наконец, в финале появились несколько статистов — это говорит само за себя.

Его Чезаре Борджиа блистал.

— Как бы сильно я ни был влюблён, — сказал он героине, — я не позволю подпиливать мне ногти!

Она была равнодушна к такому пренебрежению гигиеной, но когда острая косточка корсета Луи XV уколола её в районе затихшего живота, внимательно его оглядела.

— Я запру вас в подземелье, откуда вы больше не выйдете, — грубо настаивал он, — и вы умрёте там от голода, если не полюбите меня.

Честное создание с достоинством отвергала его, и тут появился мужчина. Это был фонарщик, загримированный под старую кассиршу, одетый трубадуром и опоясанный лошадиной подпругой. Посетители кафе аплодировали ему как своему. Он поклонился, скрестил руки и презрительно бросил Чезаре Борджиа фразу, которая до сих пор звучит у меня в ушах:

— Не нарывайся, тиранское отродье!

В этой пьесе появлялось много дам (всё та же, естественно) и лакей, который их объявлял. Считая свой текст бедным, он старался его дополнить:

— Сир (почему бы и нет, а?), — говорил он каждый раз Чезаре Борджиа,— Сир, с вами хочет поговорить очень приличная дама.

— Пусть войдёт, — усмехнулся Чезаре Борджиа, занятый сластолюбивыми помыслами.

Рис. 32 Изменник

Всё кафе содрогалось от восторга.

Но около полуночи наступило наказание. Убив фонарщика (который оказал нам любезность, умерев дважды, полагая, что его первая попытка оказалась неудачной), Чезаре Борджиа, зарезанный или отравленный я уже не знаю кем, увидел встающих перед ним призраков своих жертв.

— Ах-х! — прохрипел он агонизируя, в то время как его слабеющая рука указывала за кулисы: — Ах! Вот и ты, Альфонсо Арагонский, зять мой!

И мы увидели, как вошли трое официантов из местного кафе, со скатертью на голове, с бильярдным кием в руке, их узнаваемые ноги официантов из кафе выглядывали из-под белья. Они шли шагом процессий Праздника Тела и Крови Христовых.

***

Однажды вечером женщина, которая складывала деньги за билеты в сумку из саржи, сказала нам:

— Вам здесь нравится, а? Вы тут практически каждый вечер. Они ведь хорошо играют, да? Особенно второй, который играет предателей. — Она добавила: — Это мой муж.

Мы попытались сделать комплимент:

— Мы вернёмся сюда в следующем году.

— Будет та же труппа? Эти же четверо?

— Нет, не полностью.

Её голос понизился, став более доверительным:

— Мой муж тоже участвует, это он будет режиссёром. Ох! Очень маленькая труппа. — Она сделала паузу и тихо закончила: — Их будет двое.