Рис. 33 Далила

По правде говоря, вы — клиенты, а мы — продавцы, мы любим друг друга.

Мы любим друг друга способом, наиболее содействующим лучшему взаимопониманию — мы любим друг друга через стену. Вы хотели нас видеть, раз уж вы за это заплатили, — мы рады видеть вас здесь, ибо вы льстите нашему самолюбию.

Мы приезжаем, движимые желанием порадовать вас, вы поджидаете нас с подзорными трубами, и через рампу мы начинаем обмениваться, словно теннисными мячами, усилиями, пониманием, самоотдачей, смехом, благодарностью и утешением.

Сколько у нас, у каждого, друзей с двадцатилетним стажем, с которыми мы за последние четыре года обменялись бы хоть четвертью всех этих чудес?

Ваши знаки одобрения трогают нас, а ваши упрёки пробирают до костей.

Если представление проходит без каких-либо действий с обеих сторон, кроме того, что предусмотрено в договоре (исполнение произведения и наблюдение за его исполнением), это очень плохое представление, и всё собрание расходится в унынии.

Но если мы с вами начнём обмениваться знаками, выражаемыми через ропот, улыбки, шум, уход, рукоплескания и жесты, мы будем довольны друг другом — жизнь прекрасна и автор спасён.

Во всём вечере драматического искусства по-настоящему живым остаётся только то, что моделируется под зрителя, воздействует на него, порывы, мельчайшие нюансы, степень напряжённости и продолжительность молчания.

С девяти вечера до полуночи, когда мы хорошо настроились на нужную волну, это изумительно, что мы и вы можем быть вместе!

Но если разгорячённые и счастливые от нашей связи на протяжении трёх часов, мы будем неосторожны и попытаемся присмотреться друг к другу поближе, нас ждёт ужасное двойное разочарование.

Вы переступаете порог небольшой двери за кулисами, и мы вас разочаровываем, потому что наш грим ужасен, потому что мы потеем, потому что наши гримёрные, за исключением нескольких светлейшеств, представляют собой туалетные кабинки и умывальники, потому что комические актёры не проводят всю свою жизнь, заливаясь смехом, а у теноров — их передышка в ожидании «родственной души».

Усталость от блистательной игры отправляет нас за кулисы и погружает в совершенно животный отдых. Вы видели состояние боксёров на приставном стульчике в углу ринга между раундами. Самая хорошенькая актриса, когда выходит со сцены и садится на кухонный стул, что ей предоставила дирекция, очень похожа на этих боксёров. За исключением того, что ей очень не хватает ухаживающего за ним персонала.

Вас шокирует наша непринуждённость. Вы допускаете, что обычные люди могут разглядывать друг друга в пальто на улице и в коротких трусах на пляже, но как только вы будете в парадном наряде, наша неряшливость поразит вас.

Поскольку мы живём вместе, чередуя работу и отдых, как дети в школе-интернате, у нас есть возможность, вплоть до самого прискорбного возраста, использовать между собой ребяческий шутливый тон, единственное достоинство которого — сохранение молодости внутри.

Эта шутливость сбивает вас с толку и часто заставляет поверить в галантный всеобъемлющий коммунизм, далёкий от наших мыслей! Если вы принимаете это, вы быстро скатываетесь к старой луи-филипповской концепции, согласно которой актёр — это мсьё, пьющий шампанское с обнажённой женщиной на коленях. А когда вы увидите нас буднично умывающимися, вы сочтёте нас буржуа, и это вас обескуражит.

Мы разочаровываем вас, потому что это страницы автора, о котором вы что-то слышали, и вы обнаруживаете, судя по нашему языку, что мы такое и не написали бы.

Потому что наша творческая работа проходила во время репетиций, и свежие впечатления, которыми вы делитесь с нами, плохо соответствуют нашему душевному состоянию на пятом десятке лет в театре, и не находят в нас того отклика, на который вы надеялись!

Вы нас разочаровываете, потому что врываетесь к нам, как будто это проходной двор. Вы разговариваете с нами (и это восхитительно с вашей стороны) с той интимностью, которую обычно проявляют к тем, с кем хорошо знакомы, тогда как с вами мы находимся только в процессе знакомства. Потому что вы с новогодней улыбкой, не задумываясь, садитесь в наших гримёрках, хотя не осмелились бы сделать это в доме инженера или адвоката. А потом, брезгливо указывая пальцем на наши палочки для тонального крема, вы спрашиваете нас:

— А то, что вы наносите на лицо, не вредно?

Вам никогда не приходило в голову, что если бы эти парфюмерные изделия были болезненными или вредными, мы, очевидно, проводили бы дни стеная, покрытые волдырями!

Вы разочаровываете нас потому, что хотя вы знаете, что мы вряд ли сможем заснуть раньше двух часов ночи, и если мы не встаём на рассвете, вы считаете нас ленивыми.

Вы нас разочаровываете, потому что мы наивно хотели бы, чтобы после прослушивания пьесы вы, каким-то чудесным образом, были в курсе дел и событий, что со дня первого чтения было для нас в ней болезненным или ценным; чтобы вы угадали поворотный момент, которым мы хотели украсить наш тайный выход, и не находили таланта в товарище, который нам неприятен.

Если мы, проявив мужество, будем упорствовать в своём стремлении объединиться и, рука об руку, преодолеем первоначальные трудности, между нами завяжется прекрасная и прочная дружба.

Очарованные нашей неповторимой атмосферой, вы приходите поприветствовать нас на каждом празднике, и быстро возвращаетесь к своим местам, с напряжёнными от желания аплодировать ладонями.

Как «личные друзья», мы имеем богатую историю (спросите об этом мсьё Тальма), но как «курьёзные звери и Посетители Зверинца», наше прошлое не обошлось и без тёмных пятен. Вы когда-то освистывали нас, что теперь случается с вами очень редко.

Знаете ли вы, что сто лет назад, когда вы считали нас плохими и наглыми, вы требовали извинений? А иногда и извинений на коленях?

Это невероятно! Прочитайте историю актёра Перле, который отказался петь английскую песню в водевиле, но его вынудили это сделать, и он после подал в отставку.

Но, приветливы вы или остроязычны, вы обладаете для нас гораздо более серьёзным качеством — вы незаменимы.

Вы знаете сцену из «Синей птицы», где умершие бабушка и дедушка пробуждаются, когда живые думают о них, мы — эти мёртвые.

Когда вы больше не нуждаетесь в нас, мы перестаём существовать.

Поэт без читателя остаётся поэтом, актёр без зрителя перестаёт им быть.

Если бы речушки, реки, моря и озёра исчезли, флотская карьера была бы сильно ограничена... Невозможно себе представить на безводном земном шаре морского офицера, стоящего на вахте на неподвижном корабле, зажатом между двумя горами! Невозможно представить себе и актёра, в полном одиночестве декламирующего свою партию в произведении искусства на Площади Согласия!

Когда мы становимся вам не нужны, появляется на одного пенсионера больше и на одного актёришку меньше.

Рис. 34 Всё та же, но в качестве пенсионерки

Но неизменная временность нашего существования имеет свою привлекательность, радости стремления блистать неисчерпаемы.

Однажды, представляете, я почувствовала источники живого тепла, которые находились между фризами и рампой. Это было во время гастролей по Южной Америке, где у меня было амплуа пятого колеса в телеге. Для лёгкой комедии нам нужен был очаровательный светловолосый ребёнок трёх-четырёх лет. Поскольку мы отбирали его на месте, эти дети были разными, но неизменно отвратительными. В Рио, Буэнос-Айресе, Монтевидео и Сан-Паулу у нас вместо очаровательного светловолосого малыша последовательно были — нарядно одетый сын рабочего, покрытый чем-то вроде войлочного панциря; спортсмен, сильнее чем мы, с грязными выпуклыми икрами; несчастный уродец, скрюченный как запятая, который косил и собирался умереть от туберкулёза; кудрявый красавчик, единственный, чьё телосложение подходило, который обожал своего отца и так сильно боялся, что заливался горючими слезами и постоянно звал его — «Папай, Папай», по-португальски.

На последнем этапе было лучше — это был негр.

Я не лгу вам (пользуюсь случаем, даю вам слово, что нигде не наврала вам ни на йоту), нам нашли негра, в девять часов вечера, слишком поздно, чтобы искать другого ребёнка. Может быть, и не стопроцентный негр, но точно девяностопроцентный. Очень чёрный мулат, с пухлыми губами, курчавыми волосами, глазами бульдога и доброй улыбкой.

Наш герой был столь же талантлив, сколь и знаменит. Он привык к Парижу, его великолепию и произведениям искусства, наши несчастья странников были для него в новинку. Как только на пороге кулис я услышала о постигшей нас тёмной беде, я побежала в гримёрку. Застала его в процессе преображения негра в белокожего испанца. Его натирали разведённым порошком для парусиновых туфель, красили губы в розовый цвет и отбеливали волосы до жёлтого цвета с таким рвением, словно от этого зависела судьба Европы.

Итак, мы вытолкнули помесного малыша на сцену, и начался фарс.

Мы были на сцене продуваемого курзала. В соседнем выставочном парке запускали фейерверки. Ракеты и бенгальские огни превращались в радуги, а в это время хлопки петард, перемежающиеся с призывами и лаем военных труб, перекрывали наши голоса. Жители этой страны не понимали французского, а импресарио был вором.

Я посмотрела на нашего руководителя труппы: его жест, которым он распахнул оклеенную обоями дверь, дребезжащую на сквозняке, был совершенно непринуждённым, а лицо, яблочно-зелёное в свете «римской свечи», сияло удовлетворением.

Думаю, только тогда я поняла, что пока существует театральный домишко, где я буду статистом, суфлёром или вторым режиссёром, я не буду уж совсем несчастна.

И пока кто-нибудь из вас восклицает тихим сочувственным голосом «Ах! Ах!», после того как я скажу: «Мадам, кушать подано», я буду удовлетворена больше, чем собака, обожравшаяся сахаром и греющаяся на солнышке!

Рис. 35