В те средневековые времена никто не знал, что однажды оно заговорит, поэтому его просто называли «кино».

Слово «кино», которое впоследствии вошло в обиход, казалось тяжеловесным, исполненным нарочитой вульгарности, камеру называли аппаратом, а «кинематографистов» ещё не было.

Термины, которые мы сейчас используем для обозначения основ этого искусства, получившего название седьмого, со временем уйдут в небытие.

Самое незначительное упоминание о завтрашнем фильме в отраслевой газете через тридцать пять месяцев превратится в архаизм. А звёзды, которые нас восхищают, будут казаться, если их покажут, неестественными до безумия или застывшими во льду, разрисованными кистью или поблекшими, как сны, в соответствии с условностями актёрской и гримёрной техники, действовавшими в то время.

Потому что искусство кинематографии связано с механикой и её неумолимым прогрессом, и развивается одновременно с ним. Вслед за ними и её словарь, причём с головокружительной быстротой.

Когда говорят о великих достижениях кинематографа конца 20-х годов, эту эпоху стало принято называть «Последними днями немого». Это был расцвет акцентированного, отрывистого движения и тысячекратно преувеличенного внимания к мелочам. Если автор хотел привлечь ваше внимание к несчастьям падшей из-за несчастной любви женщины, на экране перед вами расстилались гигантские «натюрморты», хорошо детализированные — недопитый стакан с алкоголем, выдвижной ящик с содержимым в полном беспорядке, порванная перчатка, свидетельство крайней бедности, и портрет неверного, парящий над всем этим. Ослепительные горные вершины, бушующее море, бескрайние просторы пустыни и поездки верхом в фотогеничной пыли Дикого Запада чередовались с тончайшими нюансами улыбки, глазом, показанным через увеличительное стекло, или рукой, размером со сторожевую будку, украдкой вытирающей сорокасантиметровую слезу!

В очарованном радостном воспоминании, хранимом зрителями (не без оснований!), единодушно забывается одна довольно забавная деталь — все персонажи, резвящиеся на экранах того времени, очаровательные призраки, питавшие наши мечты, являвшиеся к нам отовсюду, были отмечены только их физическим изяществом. Ни один из их голосов не доносился до нашего слуха, и всё же они не переставали рассказывать друг другу тысячу историй, шевеля губами, как одержимые.

Время от времени печатными буквами всплывала одна из осмысленных фраз. Например, человек с лицом убийцы, вопя, в полной тишине тряс женщину за плечи, волочил её за волосы, душил до полусмерти, показывал ей нож, а на коленкоровом экране белым по чёрному можно было прочитать: «Я больше не могу сдерживаться» (начинаешь сомневаться в состоянии рассудка).

В других случаях удлинённые тексты заменяли неудавшиеся сцены. Можно было увидеть даму с пером, весело произносящую слово, явно состоящее из трёх слогов, следом шли соответствующие титры: «Конечно, монсеньор, после того, как он выбил дверь в ламповой мастерской, негодяй, должно быть, вернулся...» (и т. д.).

К концу этого периода авторы текстов, обрадованные открывшейся возможностью для их литературы, настолько заполонили зрелище диалогами, что создавалось впечатление чтения романа-фельетона, украшенного скупыми картинками!

Но вернёмся к гораздо более раннему периоду. Я хотела вам сказать, что он был для нас выразительным и непосредственным. К тем ранним годам «движущихся фотографий», которые обычно называют «Героическими временами немого».

Почему героические? Возможно потому, что требовалась определённая физическая смелость, чтобы на рассвете мчаться в замёрзшие пригороды, запрыгивать в трамваи, идущие по незнакомым линиям, переодеваться в руинах, мыться под краном в заводском коридоре и курсировать по Венсену в костюме тореадора.

Рис. 29

Камера стояла неподвижно, события развивались стремительно. Тогда я увидела «Кругосветное путешествие полицейского», которое длилось не более девяти минут. Этот полицейский в мгновение ока пересёк Океанию, встретив там двух дикарей, исследовал улицу Нью-Йорка недалеко от Сен-Манде, и всё же за эти девять минут сумел освободиться благодаря маленькой девочке, которая умело перерезала веревки, которыми он был привязан к экзекуционному столбу возле вокзала Жуанвиля^[55].

«Озеро Жёлтых ворот» отражало признания в любви между людьми всего мира. Юг Африки располагался в каменоломнях Мезон-Альфор (Maisons-Alfort), а бистро на углу удовлетворяло любые потребности. Старое доброе бистро довоенного кино! Именно у его порога разыгрывались сцены пьянства, за его стойкой пили статисты, а в его маленькой, запылённой опилками комнате мы проглатывали эскалопы по четырнадцать су, подаваемые на лету! Именно там мы брали стулья для обустройства «рабочего пространства», именно в его подсобке меняли шмотки, быстро переодеваясь, именно здесь мы позаимствовали чернильницу, в которую ныряла ручка баронессы для написания писем, всегда на бумаге в клеточку, именно на уголке одного из его железных столов сценаристы писали свои недолговечные произведения...

С севера наши шалости ограничивали декорации, похожие на те, что используются для свадебной фотосъёмки. Две верёвки, натянутые под острым углом на полу, их ограничивали с боков, а петух, помещённый в круг и обозначающий «Дом Пате», произвольно красовался на всех перегородках.

Пережитки пантомимы и балета определяли наше повседневное самовыражение. Если девушку просили выйти замуж, то она улыбаясь показывала безымянный палец левой руки. Если речь шла об ожерелье, то постукивали себя по шее кончиком пальца, а деньги символизировались известным жестом, напоминающим растирание блох между указательным и большим пальцами над сложенной лодочкой ладонью.

Самым популярным элементом, вызывающим смех, была Погоня.

Тыква, упавшая с витрины, покатилась по улице, за ней мальчишка, ворующий пирожные, сзади понеслись бакалейщик, почтальон, каменщик, свалившийся с лестницы, торговка яблоками, оставив позади свой опрокинутый лоток, катилась вслед за всеми, задыхаясь и жестикулируя.

Эти приключения сопровождались лихим аккомпанементом одинокого пианино. За томной его фразой следовал любовный поцелуй, медленный вальс разливался по берегам Луары. Ля и соль возвестили прибытие пожарных, а если два полицейских сержанта шли в ногу, остроумный пианист метко начинал: «Les agents sont de braves gens!». Все засмеялись... (Популярная комическая песня «La Ballade des agents», часто называемая «Les agents sont de braves gens!», появилась в начале XX-го века. Баллада выдержана в юмористическом и добродушно насмешливом тоне по отношению к полиции. Название стало фразеологизмом. — Прим. перев.).

Свет Божий озарял наши лица. Любопытно заметить, что, пока кинематограф был немым, он развивался в непрекращающемся шуме-гаме! Актёры выкрикивали свои реплики, режиссёры рыча отдавали им распоряжения, а окружающие с размаху колотили молотками. Изменчивые решения наших мэтров предполагали использование всех возможных средств для приведения нас в желаемый вид и состояние. Мы были бледными, мы были охристого цвета, холодного лососёвого и цвета зелёного Нила.

Вспоминаю, как в один из вечеров исторической драмы я возвращалась из Аньера на поезде с причёской под мадам де Ментенон, с лицом, раскрашенным в цвета мальвы. Попутчики, казалось, омертвели. До сих пор вижу себя несущейся во весь опор от вокзала Сен-Лазар к театру, где я работала, словно одна из пассажирок, чрезвычайно спешащая воспользоваться плодами перевоплощения в призрак Благородной Дамы!

Когда актёры были в игривом настроении, вместо повторения своих ролей они несли всякий вздор, чтобы развлечь друг друга. Блаженством для актёра, недостойного этого имени, было встать перед женщиной на колени и сказать:

— Вот ты где, старая карга!

Прошли годы. «И пришёл Малерб»^[56] в виде звуковой дорожки, и голоса из-за океана перестали быть беззвучными.

Хорошо ли это?

Что касается возможности бессмертия для людей, я не верю! Иногда мы сетуем на временный характер театральной славы. Я думаю, что в её неконтролируемости есть нечто изысканное. Каждый может по своему усмотрению представить себя Рахилью или Мольером. Но что бы мы почувствовали, если бы увидели их в кинотеатре на экране? И потом, грустно видеть, как шевелится мертвец на натянутом полотне, но слышать голоса тех, у кого больше нет рта, это отвратительно.

Думаю, не случайно наша память, так умело сохраняющая (хотя и искажающая) сотни зримых мелочей об ушедшем — ногтевые лунки, пряди волос, текстуру кожи, так безжалостно теряет воспоминание о голосах тех, которых уже не услышать.

Честно говоря, я считаю, что нужно оставить в прошлом «старые песни», «les vieux cabots» (идиома, «старых дворняг» — старых артистов, с оттенком грусти. — Прим. перев.) и устаревшие идеи.

Слабая часть меня всеми силами надеется, что киноплёнки, к появлению которых я однажды была причастна, не окажутся слишком прочными.

Я вовсе не желаю, знаете ли, чтобы те, кто будет жить лет через сорок, узнали, какой я была пироженкой (во всех отношениях), играя кухарок!

Я предпочла бы, чтобы один библиофил из тысячи, листая старые брошюры, прочитал бы в «Действующих лицах и исполнителях» моё имя по слогам и сказал:

— Кто такая? Может быть, она была не так уж плоха, эта женщина?

И эта ошибка будет для меня приятной.