Рис. 27 Баритон

Не следует верить в то, что раз жизнь поставила нас на сцену, а вас посадила в кресла напротив, вся та артистичность, театральность, которую Бог даровал своим бренным созданиям, целиком досталась нам, по эту сторону рампы.

Потребность нравиться, играя комедию, присуща не только нам.

Подумайте, с момента вашего рождения, после появления первых признаков семейного сходства на ваших неоформившихся лицах, возможно, до появления привычки поглощать земную пищу (столь стойкой впоследствии), какие звуки, первые звуки, стремились донести до ваших маленьких ушек окружающие?

«Изысканный образец» театрального жанра, исполненный для вас блестяще и уверенно. Вы никогда не услышите, чтобы взрослые когда-либо говорили новорождённому:

— В кухонном шкафу надо заменить петлю, — или:

— Лучший способ добраться до Площади Согласия — сесть в автобус.

Но этим совсем юным слушателям всегда рассказывали любимые отрывки из художественной литературы, желательно в стихах и, по возможности, с музыкальным сопровождением. Перед этой юной аудиторией проходили целые вереницы принцев, феечек, блеющих овечек, «Tours-prends-garde» и «Petites-marionnettes» (детские народные песенки. — Прим. перев.), что свидетельствует о редкой уверенности тех, кто всё это им рассказывал, в божественной проницательности младенцев в знании земных дел.

Некоторые из этих нетерпеливых родителей добавляют к словам ритм и, укладывая спать своих беззащитных отпрысков, качают их под звуки чередующихся рифм.

Боже мой, как всё это прекрасно! Признайтесь, наконец, поскольку привычка для нас — вторая натура, что если бы посетитель, обращаясь к вашему восьмидневному сыну, начал перечислять ему имена лётчиков, намеревающихся пересечь Атлантику, он показался бы вам психически нездоровым, тогда как того же мсьё, уставившегося на ваше слабое дитя и завывающего кавалерийским тоном «Мальбрук в поход собрался!», вы сочли бы очень жизнерадостным, замечательным мсьё, немного похожим на «Papa-Gâteau» («Папочка-торт», идиоматическое выражение, обозначающее чрезмерно любящего, нежного отца, который балует своих детей. — Прим. перев.).

Любопытно отметить, что все эти любящие отцы, мило устраивающие «Biberons-Concerts» вопящим в своих колыбельках младенцам, оказываются такими же актёрами, как и самые опытные профессионалы в области монологов (Biberon, бутылочка с соской для кормления. — Прим. перев.).

Чего желает актёр, только что закончивший свой монолог или песню? Услышать отклик, реакцию — браво или смех, как вознаграждение за своё усердие, и потешить своё старое, кокетливое театральное тщеславие.

Что ж, поющие бабушки и дедушки требуют от своей публики в слюнявчиках и шерстяных пинетках столько же, если не больше!

К сожалению, зрители младше пятнадцати месяцев редко обладают достаточной сообразительностью или снисходительностью, чтобы сказать:

— Ха! Ха! Очень смешно! — или просто скривиться.

Ребёнок в кроватке, предоставленный самому себе, перед которым пожилые люди изображают обезьян и прыгают, наряженные в абажур, кричат как каннибалы, обычно бросает на этих заблудших только мрачный и язвительный взгляд презрения.

Так что же делают эти рассказчики для маленьких мальчиков в нежном возрасте? Они разражаются смехом, чтобы вовлечь подопытного в своё притворное веселье, а иногда поднимают его над головой, опасно кружа.

И поют:

(Часть куплета из старинной детской песенки «Dansons la capucine»^[54]. Общий смысл — «У соседки корова сдохла, а у нас всё время смех». — Прим. перев.).

И его трясут, несчастного, крича ему это «Ух!».

В семьях даже есть небольшая традиционная игра, которая называется «La grosse bébête qui monte, qui monte...»! А заканчивается, эта «Большая зверушка-дурашка, ползёт, ползёт...», неизменным «Guili, guili!» (Защекочу, защекочу!), звуком пронзительным и резким, похожим на вопль разъярённого краснокожего, когда он коварно щекочет детёныша морской свинки между шеей и ухом.

Физически побеждённый щекоткой, несчастный малыш разражается нервным смехом, а любящий дедушка отправляется отдыхать после своего триумфа — триумфа, достигнутого жалкими механическими средствами, которые стоили бы комику тридцать шестого разбора, если бы он осмелился их применить, оглушительного свиста и града из апельсиновых корок.

К тому же, это не только тот нечестный арсенал приёмов, который облегчает задачу родственникам ребёнка, здесь также существенна и близость к зрителю.

В то время как он важно расхаживает на трёх квадратных метрах, уверенный в том, что его слушают, мы, получающие за подобное деньги, работаем в залах, обширных как нефы, спроектированные неверующими архитекторами.

Перед нами открывается бездна. Вокруг, позади, наверху — три сотни удобно расположившихся горожан, группы людей, ютящихся за колоннами; погружённые в нерастяжимые ванны (ложи бенуара. — Прим. перев.), расположенные по периметру балкона; зажатые между откидными креслами и дверью гардеробной комнаты, словно приклеены, подбородки вверх; сзади суфлёрской будки или на высоте водосточного жёлоба, они полагают, что сквозь череп впереди сидящего зрителя следят за перипетиями пьесы, которую пришли посмотреть.

Это задача режиссёра-постановщика — сделать так, чтобы она дошла до них, его авторитет должен убедить их прекратить свои разговоры о личных мелких делах, чтобы его мастерство заставило забыть о том, что у них ужасно болят колени и они сидят как на углях.

Случалось ли вам иногда с высоты ложи второго яруса («Это лучшие...», сказала продавщица табачных изделий) прикидывать расстояние, отделяющее вас от актёра, каждое слово которого вы слышите, задумывались ли вы над тем, что обращаясь к находящемуся рядом с ним коллеге, на самом деле он говорит для далёкого слушателя?

Если вы хотите осознать сложность этого упражнения, попробуйте однажды, прогуливаясь по универмагу, спросить у продавца цену на кусок ткани, находясь метрах в десяти от него, вы увидите насколько это удобно!

Я считаю, что первая способность (совсем приземлённая), которой должны обладать или приобрести актёры, это «говорить так, чтобы их было слышно издалека, не создавая впечатления, что они кричат» или, если вам больше нравится: «кричать, создавая впечатление, что разговариваешь».

Те, кто научился правильно использовать свой голос под руководством знающих учителей во время обучения, применяли тысячи способов, приёмов анатомического свойства, и углубились, подобно ларингологам, в тайны голосовой щели, лица, глотки и мягкого нёба.

Те, кто работал самостоятельно, справлялись кое-как, полагаясь на метод проб и ошибок. Само собой разумеется, что (как и во всех других гуманитарных науках) сторонники любого метода демонстрируют самое насмешливое и непримиримое презрение к сторонникам другого.

Любопытно в работе актёров с поставленным голосом то, что благодаря счастливо приобретённому рефлексу они используют его, выходя на сцену так же естественно, как сидевший расслабленно в кресле встаёт на ноги и держит равновесие.

Молодой премьер за кулисами, прощаясь с другом перед выходом на сцену, говорит слабым приглушённым голосом:

— До свидания, старик! — и тут же:

— Здравствуйте, маркиза! — открывая дверь гостиной, обитую расписным холстом, но это с энергией громкоговорителя на вокзальной платформе.

Если, дойдя до ковра, он обнаружит, что забыл письмо, которое через несколько минут должен будет с волнением прочитать, его голос снова превратится в шёпот, чтобы предупредить ближайших товарищей о своём конфузе, и он быстро бросит им:

— Ну, вот! Я забыл письмо! — а затем снова голос его зазвучит как охотничий рог: — Чёрт побери, шевалье, эта плутовка Манон прислала мне сегодня утром дерзкое послание, которое я хотел бы распечатать при вас!

Дойдя до места, он показывает или не показывает письмо в зависимости от того, смогут ли его ньюфаундлендские приятели подложить под руку клочок бумаги, который он мог бы использовать как письмо. Или, в зависимости от того, будет ли у него достаточно широкая ладонь или нет, чтобы лежащая в ней банкнота не была различима, но создавала впечатление письма.

Предположим теперь, что у него есть письмо или какой-нибудь эрзац — он ловким движением открывает его и приступает к чтению.

Если содержание письма жизнерадостное, он будет читать его быстро пронзительным голосом, почти как тирольские йодли.

Если же содержание трогательное и печальное, то это маленькое послание он будет читать слегка приглушённым грудным голосом.

Если содержание очень, очень грустное, такое, что может вызвать слёзы, режиссёр с помощью фоновой музыки поможет этому.

Потому что по причинам, которые остаются неясными, душевная боль от слов, произнесённых с нежностью во время звучания невидимой виолончели невероятна, и намного превосходит ту, если бы тот же виолончелист был бы в поле зрения или тот же актёр не говорил, а пел.

Говорят, что музыка — самый ценный из всех звуков. Это дерзкое, но верное утверждение. Действительно, почти каждый звук в мире, от шёпота до какофонии, достаётся нам бесплатно, тогда как «четвертьчасовое оркестровое исполнение» или «минута виртуоза», говорят, стоят астрономических денег.

Впрочем, «астрономический» здесь следует употреблять чисто иронически, потому что никто кроме как звёзды, не позволяет бесплатно видеть себя людям без средств или даже крыши над головой!

Что любопытно и приводит в замешательство, так это странная и изменчивая шкала, по которой в театральном мире выстраивают эти дорогостоящие звуки, именуемые музыкой.

Для певцов высота голоса играет решающую роль.

Рис. 28 Тенор

Тенор, достигающий нот фа и соль-диез, будет зарабатывать в среднем от франка семидесяти пяти до двух франков пятидесяти за ноту, чисто исполненные, одна за другой. Но если он может брать высокие ноты до и ре пятой октавы, имея хорошего импресарио, он сможет получить до четырехсот, пятисот франков.

Судя по описанию этих вокальных диапазонов, можно подумать, что высокие ноты приятнее слушать, чем низкие. Но если бы это было так, люди, у которых есть пианино, проводили бы дни, играя короткие мелодии на крайнем правом краю клавиатуры, и никого бы это не волновало. Ведь так?

Итак, причина таких цен в том, что гортани, издающие высокие ноты до-диез и ре, встречаются редко, и люди часто предпочитают редкое красивому, потому что такой выбор гораздо проще.

Если бы завтра задорого выставили на продажу вывезенную из Океании зелёную птицу с клювом буравчиком, уродливую на вид, совершенно тупую и, к тому же, не более съедобную, чем щётка для одежды, но существующую всего в пяти-шести экземплярах на всём земном шаре, покупатели дрались бы за то, чтобы приблизиться к ней.

Водитель, который по дороге извергает тысячу ругательств и не обращающий ни малейшего внимания на стадо четвероногих овечек, преграждающих ему путь, остановится на площади первой деревни и, с франком в руке, поспешит к ярмарочному бараку, где работник разрешит ему посмотреть на ужасно апатичного барана с пятью ногами за низкой оградой (обычно поддельного).

Режиссёры настолько хорошо осведомлены об этом повальном увлечении пятиногими представителями домашнего скота, что именно их зоологическими именами они цинично называют самых прославленных из нас!

Поэтому, когда судьба сведёт с большой звездой, окружённой поклонниками и осыпанной преувеличенными похвалами, не испытывайте никаких опасений при выборе хвалебных слов, способных соперничать с самыми помпезными заявлениями и самыми пышными цветами. Сдержанно поцелуйте кончики её красивых малиновых ногтей и просто скажите ей:

— Ах! Мадам! Вы можете гордиться тем, что вы настоящая пятиногая овца!

Вот увидите, она будет довольна!