Рис. 25 Молоденькая цыпочка с голубыми глазами

Если верно, что счастье это всего лишь «отдых от забот», то ни одна профессия никогда не вела к нему так уверенно, как театр (неполная цитата из романа Андре Моруа «Climats», 1928: «Le bonheur n'est jamais immobile, le bonheur c'est le répit dans l'inquiétude» / «Счастье никогда не бывает постоянным, счастье — это передышка между заботами». — Прим. перев.). У нас на каждом шагу жизнь меняется. Никакой устоявшейся обстановки, никаких напрасных гарантий, которые расслабляют и утомляют! Ни один винтик не работает сам по себе, и всё всегда нужно начинать сначала.

Самый стабильный богатенький актёришка, что бы он о себе не думал, всего лишь маленькая пробка на волне, плывущая по воле азарта переменчивой публики и ещё более игривого благорасположения режиссёров.

У нас мы сдаём экзамены в возрасте пятидесяти восьми лет (отличный стимул оставаться молодым) перед двадцатью собственно экзаменаторами и девятью сотнями любопытных, вооружённых биноклями. И понтификов, осиянных десятилетиями успеха, побивают неуклюжие новички, подростков затмевают зрелые и проворные дамы, успех может быть пагубным, а провал — трамплином. Восхитительная пожилая актриса, мадам Дейнс-Грассо (Daynes-Grassot), добилась своего наивысшего успеха в семьдесят девять лет, а многие звёзды, чья юношеская белокурость пробуждала эротизм в сердцах школьников, перестали нравиться до сорока.

Нелогичное и непредвиденное скрашивает наши вечера. Бесчисленные усилия, направленные на организацию и осуществление каждого вечернего представления, тиранят наши дни.

Задумывались ли вы, чем занимаются театральные деятели в дневное время? Все и каждая, сознательно или полагая, что заняты чем-то другим, готовятся к тому, чтобы быть как можно красивее, энергичнее и лучше подготовленными к вечеру. Они учат текст, причёсываются, отдыхают, делают массаж, полощут горло, репетируют, примеряют платья, выполняют вокальные упражнения, наносят макияж, делают растяжку, танцуют, голодают, надевают корсет, занимаются починкой, чистят зубы, промывают глаза, смазывают горло, ухаживают за кожей, красят волосы, делают причёску, страдают от перманента, и наглаженные, напудренные, бодрые и элегантные они выходят на сцену.

Горе тому беспечному, кто полагается на приобретённую скорость!

Самый избалованный из теноров, красивый молодой человек с бархатистым голосом, чьё имя на афише принесло потоки золота в 9 вечера, если он немного сфальшивит к 21:30 (и это будет заметно), или если он будет в смешном камзоле в 22:15, или если, когда часы пробьют 23:50, его ждёт неисправимо занудный романс, идущий сразу после небольшого чувственного балета — этот же тенор, каким бы бархатным ни оставался его любимый голос, сразу же с ударом часов, извещающим о наступлении часа ночи, будет отвергнут как устаревший и ужасный шестью сотнями человек, от которых зависит его карьера и хлеб насущный на каждый день.

Хотите провести эксперимент? Возьмите старую программку пятнадцатилетней давности и прочитайте имена знаменитостей, имена звёзд, за которыми бегал весь Париж.

Где они? Треть из них мертвы. Другие остались, всемогущие и сияющие, даже немного помолодевшие.

А остальные?

— Это правда!

— Имярек, великий Имярек! У него был талант! Что с ним стало?

— Он превратился в ничто.

— Где он играет?

Нигде, всё кончено. Предсказать, когда всё это закончится, невозможно. Никто не кричал: «Его больше не наймут.» Но никто его больше и не нанял. Тело более или менее осталось тем же. А голос? Хорош. Ну и что? Значит, всё кончено. Вас это удивляет? Самое странное, что нас это тоже удивляет. Они иногда приходят за кулисы, чтобы увидеть нас.

Сообщают о посетителе. Его приветствуют радостными криками:

— Какая приятная неожиданность! Как любезно с вашей стороны прийти и пожать мне руку!

Из дверей выглядывают покрытые вазелином лица:

— Но это же Имярек!

Новички тихонько бурчат ​​себе под нос:

— Кто это?

— Имярек, посмотрим! Создатель «Truc-Muche» (французское сленговое слово, что-то вроде «нечто». — Прим. перев.), великий Имярек!

Новички остаются невозмутимыми, их брови приподняты в знак вежливости, которую обычно проявляют при общении с заикающимися.

Они его окружают, Имярека.

Рис. 26 Старый хрыч в чёрном парике

Я говорю с ним с большим почтением, потому что давным-давно я была частью его мира, и потому, что он своим обаянием перевернул моё восторженное детство! (А ещё потому, что, проявляя почтение к пожилому мсьё, я на мгновение чувствую себя моложе.)

Только дело вот в чём, я неправильно дозирую уважение, его получается слишком много, и это становится почти оскорбительным, и Имярек остаётся необъяснимо холодным, когда я, чтобы доставить ему удовольствие, рассказываю, что он ослепил меня задолго до выставки 1900 года!..

Обитатели закулисья спешат к нему, проникнутые горячим радушием.

— Кем вы сейчас стали?

— Никем, дорогой мой, вот уже девять лет, как я не играл.

Они воскликнули разом:

— Никем? — с изумлением, слишком вежливым, чтобы быть честным, потому что, лениво предположив, что он всё ещё выступает, теперь понимают, что он, должно быть, прозябал вдали от сцены как минимум вдвое дольше.

Его голос звучит чётко и ясно:

— Режиссёрам я больше не нужен!

— Невероятно!

Какой-то придурок вылезает вперёд:

— Вы были у Такого-то? Кажется, он собирается провести короткий летний сезон в «Эльдорадо»...

Его оттесняют.

Там всегда есть миниатюрная красотка, которая вызвала бы улыбку и у кармелита, для которой былая слава — это вроде аварии трамвая.

Но вот оттирают и малышку:

— Вы были у Такого-то?

— Мсьё Имярек, или: — Мэтр, позвольте вам представить мадмуазель Такую-то...

— ... которая вами просто восхищается (добавляют особенно ретивые).

Они здороваются. Только, поскольку каждый из них слышит имя другого впервые, и они так же не имеют представления чем этот «другой» занимается на этой земле, они замолкают.

Тем не менее, чествование старшего товарища продолжается, его ободряют, создают привычную для него атмосферу, болтают, потом самые молодые прощаются, проникновенно и преданно, постарше пожимают ему руку своими обеими, будто согревают, старшие похлопывают его по плечу, и он уходит.

Неприятно то, что он приходит ещё раз. Его всегда очень хорошо принимают, но его визит слишком продолжителен, а промежуток между ними слишком короток, чтобы прийти в себя, отдохнуть. К тому же, по слову, брошенному между двумя фразами, становится ясно, что он считает всё произошедшее в театре после его ухода несущественным, а это уже несколько слишком, вы не находите? Это вызывает некоторое раздражение. Пропасть, тонкая, как волосок, прорезает пол ложи. Впрочем, никто не протестует. Имярек немного сдаётся, но его измученный вид даёт понять, что он уверен в том, что в юности он познал царство чистой справедливости, а сейчас видит только низменные интриги проходимцев.

Его спрашивают по-дружески о его возрасте. Он называет свой возраст.

— Да? Вы чудесно выглядите!

Он мило улыбается, потому что считает это комплиментом.

Честно говоря, мы поражены его возрастом. Что? Ему всего лишь столько-то? Шесть месяцев разницы с коллегой, находящемся на пике популярности, чей голос звучит на сцене внизу.

Почему же он так далёк от нас? И когда после последнего рукопожатия он начинает спускаться по винтовой лестнице и исчезает, мы снова возобновляем наш прежний разговор, очень личный, — Мы, живые, не ведающие о завтрашнем дне, остаёмся потрясённые постыдным и вульгарным облегчением, с всплеском эгоистичной радости здорового человека, который садится есть после похорон друга.