Воздух над верхней площадкой Горного трона стоял сухой и колючий. Тарас Свияжин знал, отчего это: рядом с тремя десятками магов, поочерёдно бьющих с начала боя, воздух всегда становился таким.

Ранг Магистра он получил в августе, в срок, назначенный Прохором Платоновым во время того разговора, когда Великий князь разобрал все его ошибки. Господин сдержал слово, а такого Тарас за всю службу не мог сказать ни об одном начальнике.

Рангом он гордился, как новым мундиром, но ещё не привык к нему. Резерв перестал кончаться на середине дела. Плетение, на которое год назад требовалось три движения, он теперь собирал одним. Молния сходила с ладони не струёй, а сплошным белым брусом, и камень под ней не оплавлялся, а буквально вскипал.

Служилыми дворянами на площадке распоряжалась княжна Голицына.

— Бахтин, Сумароков, отставить! — княжна не повернула головы. — По пехоте бьют установки, они это делают лучше вас. Ваша цель — маги.

Стоя рядом с генералом у пьедестала живой карты, она выбирала цели и назначала их парам магов. Работали по счёту: одна била, вторая стояла наготове, третья восстанавливала резерв. Одного из дворян, стоявшего у самого края и едва не лишившегося головы, она отодвинула в глубь площадки: снизу били в ответ, и высовываться было незачем — безопаснее было атаковать по навесной траектории. Другому приказала прервать заклинание, увидев, что цель уже ликвидирована. За всё это время княжна не сказала ни одного лишнего слова. Дворяне, поступившие на службу после реформы, стояли под магическим обстрелом впервые, но строя не нарушил никто. Их пришлось изрядно погонять, чтобы вбить в них хотя бы базовую выучку и способность выполнять команды.

Тарас двадцать два года провёл в гарнизоне и умел отличать человека, который командует, от человека, который просто громко говорит. Княжна была вдвое моложе, но командовала она так, словно занималась этим добрую дюжину лет.

Тарас понимал, почему им велели бить по магам. Сорок Мастеров и Магистров были у Железных псов главной ценностью: компанию нанимали ради её магического корпуса, а рядовых бойцов после потерь можно было набрать заново. Гибель мага обходилась барону дороже потери полусотни солдат, и потому прежде всего ему приходилось прикрывать магов.

Свою работу Тарас начал с того, что освоил последним.

Грозовой спирали Прохор научил его после прорыва, подробно разобрав устройство плетения: как разряду придают форму, что удерживает его скрученным и почему он не уходит в землю при первом касании. Прежде Тарас этого заклинания не знал, ведь освоить его можно было лишь на ранге Магистра. Непонятным осталось другое. Электромантия — его собственная стихия, ничем другим он не занимался с момента инициации, и таких чар не встречал ни в Эфирнете, ни у казанских магов, ни у тех двоих, помогавших ему при прорыве. А у Прохора Платонова стихия не та. Чужое так не объясняют: назвать можно, описать словами можно, можно достать книгу и отдать ученику, но разобрать во всех подробностях, как своё, нельзя. Тарас спросил, откуда князь знает это заклинание, но ответа не получил и списал это на очередную странность, окружавшую государя, как мошкара.

Всякий раз, когда он применял Грозовую спираль, вопрос возникал снова: как Прохор мог узнать это настолько глубоко, не владея электромантией? Объяснения у Тараса не было, и он поймал себя на том, что искать его не хочет и даже боится. Служить он от этого стал не хуже: за таким человеком идти было легче, потому что Тарас не мог даже представить, на что ещё способен Великий князь.

Спираль действовала иначе, чем обычная молния: та била один раз и уходила в землю, а эта ввинчивалась в цель. Тарас выбрал двух противников у каменного отвала. Пробив наплечник одного из них, разряд запульсировал внутри доспеха, десятки раз подряд вспыхивая и угасая. Человека выгнуло и отбросило, и умер он ещё до падения на землю. Затем разряд вырвался из тела. Он разошёлся ветвящейся сетью по всему, что рядом проводило ток: по ружейным стволам, по нагрудникам, по мокрому песку между камнями. Семеро погибли. Двое, которых задел ослабевший разряд, корчились в судорогах. Двоих из семи Тарас опознал как магов: над отвалом исчез защитный барьер, который они поддерживали.

Тарас стоял и смотрел на них, и руки у него дрожали не от отдачи. За годы службы он не убивал столько за целый бой, сколько положил сейчас одним движением ладони. Грудь распирала радость от собственной силы, такая острая, что хотелось бить ещё и ещё. Он дождался своей очереди и направил магию по следующей паре магов.

Тем временем Сигурд Эрикссон подошёл к краю площадки.

Часть магов Железных псов держалась у самой воды, под прикрытием ската. Он заслонял их от прямых ударов с горы, а заклинания, пущенные в обход, гасили барьеры. Пройти к ним по берегу тоже было нельзя: полтора километра по открытому пространству на глазах Архимагистра не прошёл бы никто. Оставалось попасть туда сверху.

Сигурд позвал духа. Поверх его тела встал призрачный каркас, и Тарас впервые увидел северную магию вблизи. За плечами у шведа развернулись крылья размахом метров в шесть, серые и насквозь просвечивающие, без единого пера. Махать ими Сигурд не стал. Он шагнул с камня и рухнул вниз.

На огромной скорости он планировал к берегу по пологой наклонной, и с площадки было видно, как он меняет направление поворотами корпуса. Уклонившись от сгустка огня, он приземлился не рядом с прикрывавшей магов ротой, а прямо внутрь её строя. Поднявшийся вокруг него камыш оплёл солдатам ноги, а дальше топор в его руках закружился кровавой вьюгой, и бойцы не успели даже разбежаться. Двоих магов он снял почти сразу, а третий сбежал.

Удали Тарас в этом не увидел: Сигурд воспользовался единственным оставшимся способом добраться до противника, а когда закончил, пошёл на соединение с ближайшим танковым взводом.

Реактивные установки на площадке всё это время били через равные промежутки, выполняя основную работу. Артиллерийские орудия Псов на скате накрыло вторым залпом, и больше оттуда не выстрелили ни разу. Тыловые роты залегли и подняться уже не могли. Между залпами дворяне продолжали прессовать вражеских магов, хотя тех умело защищал Архимагистр.

Тарас всё чаще оглядывался на расчёты и на Голицыну.

В его прежнем гарнизоне было четыре тысячи человек, но даже простое распоряжение там выполняли с задержкой: командир орал с вала, посыльный нёс приказ на дальнюю башню четверть часа, а пушки весь день били в ту сторону, куда их навели утром. Такой порядок Тарас считал привычным и до этого дня был уверен, что знает войну.

Здесь бой вели иначе, и оторваться он не мог. На площадке никто не кричал и никто не бежал. Всё сходилось одно к одному, без лишнего движения и без единой заминки, и от этого в груди поднималось горячее чувство, к бою никакого отношения не имеющее. Ему хотелось смеяться. Тарас обнаружил, что стоит и улыбается посреди магического обстрела, и сдержать улыбку не сумел.

До этого дня он и не представлял, что можно воевать так. Стыда он почти не чувствовал: его самого позвали сюда и доверили место в строю, не сомневаясь, что он справится. Он стоял на летающей горе рядом с генералом и княжной, делал свою часть общей работы, и лучше этого с ним не случалось никогда.

Если бы он рассказал такое своему покойному отцу, тот не поверил бы ни слову.

Всю прежнюю службу Тарас и не подозревал, насколько далеко ему до высшей лиги. Только теперь Тарас понял, что прежде знал войну провинциальную. Здесь воевали державы, и его самого сочли достойным стоять в этом строю.

Водяные завесы над залёгшими ротами поднимались там, куда ложились снаряды. Барон прикрывал своих людей, и непрерывный обстрел вынуждал его тратить силы на защиту, не давая ударить по князю.

Удерживать лидера наёмников в обороне долго не вышло.

Сначала уровень воды напротив гряды резко упал. Вода отступила от берега метров на десять, обнажив чёрное дно с удивлённо трепыхающейся рыбой и кривыми корягами, и хлынула обратно, прежде чем на площадке успели понять, что происходит.

Водяной столб врезался в основание горы, и первым пришёл не удар, а звук: низкий, короткий и такой, что его почувствовали грудью раньше, чем услышали. Площадку подбросило. Тарас упал на колено, клацнув зубами.

В нескольких метрах от него площадку разорвало изнутри. Сжатая в сотни раз вода прошила гору насквозь и вышибла в небо глыбы величиной с повозку. Они кувыркнулись в потоке и рассыпались, перемолотые в серую пыль. Из пролома с рёвом бил сплошной водяной столб, по краям которого камень исчезал целыми пластами. Дыра расширялась на глазах, а струя всё била вверх, унося обломки так высоко, что Тарасу пришлось запрокинуть голову.

Станину реактивной установки повело сразу. Опора с левой стороны сползла к пробоине и встала на самом краю. Установка накренилась и поехала. Двое из расчёта навалились на приподнятый край станины, но удержать не смогли и та с грохотом улетела в дыру, едва не утянув их за собой.

Гору трясло целиком, от верхней площадки до нижних уступов, и у Тараса стучали зубы. Потом Горный трон медленно накренился, как судно, и выровнялся не сразу.

На площадке в эти секунды не говорил никто. Кто-то из молодых дворян осел прямо на камни, крестясь.

Тарас поднялся с колена и посмотрел на пролом. До этой минуты ему казалось, что он много прибавил в мощи. Все маги и расчёты на площадке вместе не смогли подавить барона. Он поднял воду из русла и пробурил ею гору насквозь. Теперь Тарас понимал, насколько Архимагистр превосходит его в силе. Однако вместо страха в его груди расцвёл азарт. Он мечтал всем сердцем добраться до подобного уровня могущества.

* * *

Горный трон удержался в воздухе. Масса горы и защитные контуры позволили ему выдержать прямое попадание. Однако поодаль из реки уже поднимался второй такой столб.

До этой минуты обстрел правого берега давал нужный результат: барон прикрывал своих, а на меня у него не хватало сил. Теперь он всё же отвлёкся от защиты батальона и ударил по главному источнику угрозы.

Обстреливать отмель из установок мы не могли. Снаряды одного залпа ложатся полосой в несколько сотен метров, а две вражеские роты уже подошли слишком близко к экипажам выброшенных на берег судов. Вместе с противником мы накрыли бы и своих. Под огонь попали бы наши люди и при ударе по барону: он стоял у воды возле отмели.

Провести пехоту к воде было тоже нельзя: протоки он перекрыл. Оставалось атаковать немца самому, потому что никто другой не выдержал бы боя с ним.

Каменный гребень между ротами и экипажами я поднял прямо с гряды, не сбавляя шага. Встал он поперёк отмели во всю её ширину, и роты остановились. Простоял он недолго: барон насытил водой песок под основанием, и гребень погрузился в разжиженный грунт сначала наполовину, а потом целиком. Потратив на это не больше пары секунд, он снова занялся прикрытием своих. Поднимать новый гребень без укрепления основания не имело смысла, а времени на это уже не оставалось.

Полтора километра до воды я пронёсся Каменной поступью в толще берега, двигаясь с предельной для этого заклинания скоростью: на отмели счёт шёл уже не на минуты. Вышел на урезе, стряхивая с плеч сухую крошку. Со сломанными рёбрами я бы столько не пробежал, а при движении сквозь камень боль почти не мешала.

Барон Освальд фон Редерн к этому времени понял всё.

После разгрома орды и бегства резерва его батальон остался один на правом берегу против развёрнутой армии с техникой и против Великого князя, которого барон поначалу считал сгоревшим на баке головного судна.

Уйти немедленно он всё равно не мог: оставшийся без его прикрытия батальон понёс бы при отступлении тяжёлые потери. Разгром каравана при этом оставался единственным успехом, о котором он мог доложить нанимателям, и потому он сфокусировался на добивании выживших.

Этого сделать я ему позволить не могу, и потому наши пути пересеклись, как рельсы на стрелке.

Река ответила гидроманту, как только я рванул ему навстречу.

Передо мной поднялся сплошной водяной вал высотой в шесть метров и устремился на меня с силой, способной снести кирпичный дом. Гранитный щит я сомкнул вокруг себя, развернув острыми гранями наружу. Основание вогнал глубоко в берег, ботинки утопил в камне. Вал с грохотом ударил, грозя расколоть основание, но разбился об эти грани, разошёлся на две стороны и сошёл по скату, не сдвинув ни барьер, ни меня.

Выступившая из-под земли вода превратила участок берега на тридцать метров вокруг в жидкую грязь. Щит лишился опоры и осел в размокший грунт, погрузив меня в грязь по грудь.

Хуже за весь день мне не было. Великий князь на несколько секунд оказался в жиже, как утопающая корова. Злость поднялась такая, что сломанные рёбра я перестал чувствовать вовсе. Собрав под ногами брошенное железо, выбрался Магнитной бурей и встал на металл, как на ступени.

Пока я вылезал, барон успел ударить по танкам.

Под двенадцатью машинами, спускавшимися к воде по правому скату ниже отмели после бегства Орды, он разом поднял грунтовые воды. Потерявшая опору головная машина за несколько секунд погрузилась в размокшую землю по надгусеничные полки. Я тут же приподнял и уплотнил песок под машинами, выдавливая из него воду. Скат затвердел, головной танк вышел на поверхность. Барон опять размыл грунт. Я вновь его укрепил.

Какое-то время ни один из нас не мог взять верх, перетягивая этот канат. Барон напитывал грунт водой, я уплотнял его, а склон с двенадцатью машинами между нами то расползался, то твердел. Допустить потерю танков я не мог, потому что без техники берег было не удержать, и он понимал это не хуже меня.

Фон Редерн первым прекратил бессмысленную борьбу, заметив более важную цель.

Пока он работал по машинам, слева от меня две мои роты расчистили путь через протоку, уничтожив преграждавших его водяных тварей и открыли огонь по гидроманту. Храбро, но чертовски глупо. Они двинулись перебежками к отмели, и барон заметил их раньше меня. На километровом участке протоки поднялись водяные валы. Они непрерывно сходились и расходились, перемалывая между собой ил, брёвна и всё, что там оставалось. Бойцов успели отвести, но не без потерь, и я видел тела, которые затянула в себя водяная воронка. Дальше к отмели не пошёл никто.

Бил противник быстро и точно. Он заставлял меня обороняться, не оставляя времени на ответный удар, но всё же выбрав момент, я ответил контратакой.

Стоя в двадцати шагах от барона, я вздыбил у него под ногами каменный клин в человеческий рост. Клин пронзил барона от паха до макушки, не встретив сопротивления, потому что его тело в эту секунду обратилось водой. Та расплескалась по камню, и через несколько секунд собралась в стороне, а барон вновь принял человеческий облик, целый и даже сухой.

Следом я ударил Металлическим вихрем, но результат оказался прежним: рой прошёл сквозь его водяное тело, не причинив вреда.

Третьим ударом я разорвал землю под ним. Провалившись вместе с куском берега, он на лету обратился в воду и просочился сквозь грунт. В двадцати шагах правее Освальд вновь принял человеческий облик, и на нём не было ни царапины.

Трижды я ударил в живого человека с двадцати шагов, и трижды он остался цел.

Под Детройтом я убил чёртова Абсолюта. Здесь я не мог даже ранить лидера наёмников и стоял, слушая, как у меня в ушах стучит собственная кровь. С того дня, как я взял ранг, такого со мной не случалось ни разу. Ярость поднялась ровная и холодная, без крика, и деться ей было некуда: бить дальше значило впустую расходовать энергию.

Сквозь неё пробилась и трезвая мысль. Гидромант такого ранга может оставаться водой сколько нужно, и силу я трачу зря. Зато превратить в воду весь батальон он не мог, и я переключился на его людей. А ещё нужно сократить дистанцию и попытаться навязать ему ближний бой, потому что Фимбулвинтер имеет собственное мнение по поводу всей этой воды, которой он оперирует…

Я накрыл Магнитной бурей ближние роты Псов, используя металл их доспехов и оружия, но закончить заклинание и превратить их в кровавый кисель барон не позволил. Водяные удары шли с трёх сторон без передышки. Следующие полминуты я занимался только собой. Так он и защищал своих: заставлял меня закрываться, не давая ударить по солдатам.

Разница между нами при этом заключалась не в ранге.

За моей спиной с гряды спускалась пехота, а над всем этим висел Трон, с которого работали батареи Грановского. Долго сдерживать равного противника, за которым стоят восемь тысяч человек и тяжёлая техника, он не смог бы, и барон был слишком хорошим полководцем, чтобы этого не понимать.

Дождавшись, когда враг на миг ослабит натиск, я ударил Обсидиановым дождём по нижнему концу отмели, где обе вражеские роты уже бежали назад по открытому песку. На них посыпались осколки вулканического стекла. Головное подразделение разом потеряло половину людей; поле острых обломков теперь преграждало путь к экипажам. До следующего дня проход через него оставался закрыт.

Ответный удар барона я запомнил надолго.

Небо над дельтой оставалось безоблачным. На высоте нескольких сотен метров разом развернулась водяная пелена и ударила вниз тысячами тонких струй, накрыв несколько квадратных километров поймы. Они пробивали шлемы и наплечники, прошивали людей насквозь и взрывали землю у них под ногами. Камыш срезало до корней. Солдаты бросались ничком, но вода доставала их и на земле, дырявя спины доспехов. Над берегом поднялось сплошное облако выбитого грунта.

Среди этого месива двигались сухие просветы. Фон Редерн вёл их над своими отходящими группами с такой точностью, что в шаге от наёмников землю вспарывало струями, а на их плечи не падало ни капли.

Я успел поднять над передовой ротой каменный навес. Первые удары выбили из него фонтаны крошки, следующие уже сверлили плиту вглубь. Я заращивал пробоины быстрее, чем вода успевала пройти насквозь, и все тридцать секунд чувствовал, как убывает камень над головами моих людей. Под навесом солдаты теснились плечом к плечу. В нескольких шагах от края упал человек, ползший к нам на локтях, и остался лежать с протянутой рукой. Дотянуться до укрытия он не успел.

Затем ливень прекратился, и барон отступил.

Причину его решения я понимал. Достать меня он не мог, как и я его, зато прикрывать свой батальон от всей нашей армии Освальд уже не был способен. После ещё одного часа боя у компании осталось бы слишком мало бойцов для новых контрактов, а плата за нынешний этих потерь не возместила бы.

Поддерживать водоворот он перестал, и к отмели наконец пошли лодки.

Отпускать его я не собирался.

Дальше я гнался за ним по пойме сквозь камень, пока он уходил сквозь воду. В этой гонке он был у себя дома, а я в гостях.

Фон Редерн отступал расчётливо, обходясь без ответных ударов. Дойдя до места, где земля вставала перед ним стеной, он попросту переставал быть человеком, распадался и просачивался сквозь насыщенный водой грунт, а по ту сторону преграды снова становился собой и продолжал бег. Я входил в породу следом, поднимал перед ним гряды, разрывал берег на три метра в глубину там, где он должен был выйти, и пытался навязать дуэль всю дорогу.

Достать его не вышло ни разу: протоки и пропитанный водой грунт давали ему путь почти в любом направлении, а двигался он быстрее меня. За то время, пока я проходил сквозь берег двадцать шагов, он успевал преодолеть в воде полсотни. Этим преимуществом он пользовался вовсю.

Так продолжалось до самых проток, и там я его потерял.

Я стоял в камне по плечи и всё ещё пытался нащупать его в воде, хотя понимал, что он давно ушёл.

Батальон его к этой минуте уже скрылся, и начал он это не тогда, когда оторвался от меня, а гораздо раньше.

Наёмники снимались под ту самую водяную пелену: она прошила на несколько километров всё живое и обошла их по линии, проведённой заранее. Пока я держал каменный навес над своими, наёмники уже двигались к назначенным рубежам, прикрывая друг друга. Раненых вынесли всех до единого. Уцелевшие орудия сняли с позиций и утащили тягачами. Маги перекрывали за уходящими каждую протоку барьерами, чтобы моя пехота теряла время на переправах. Две роты и вовсе перешли на левый берег прямо через фарватер, ступая по воде как по твёрдой земле: барон поддерживал утреннее заклинание, пока последний солдат не добрался до берега.

Отход он организовал чертовски грамотно, и признавать это было тошно.

Пехота приблизилась к астраханским предместьям, начинавшимся сразу за протокой. Каменные стены и барьер защищали только сам город. Между мазанками тянулись улицы к лодочным сараям и рыбным рядам. Местные жители к войне князя Вадбольского отношения не имели, а я, продолжив преследование, перенёс бы бой прямо к их домам.

Я остановил преследование за четыреста метров до первых крыш и приказал закрепляться на этом рубеже.

Город мне был нужен целым и невредимым. Мне ещё через него нефть гнать…

К закату плацдарм был наш. Армия стояла развёрнутой на правом берегу, технику вывели из дефиле всю, включая танк с разошедшейся гусеницей, а батареи перебрасывались на новые позиции.

Доклад о потерях я получил к десяти вечера. Слушал я сидя: к тому часу каждый вдох отдавался болью в прежде сломанных, но уже исцелённых рёбрах, и предпочитал сидеть.

Своих мы потеряли чуть больше двух сотен убитыми. Раненых было втрое больше, но почти всех целители вернут в строй за неделю. Двенадцать человек с судов-приманок, чьи имена записал Дементий, я приказал включить в общие ведомости боевых потерь: они тоже погибли на службе и в бою. Весь список я прочёл вслух сам, чтобы в докладе прозвучало каждое имя, а не только общее число убитых. Всех уцелевших с разбитых судов сняли. Выжить на воде и на песке им позволила только защита магов, которых я и поставил для той цели. Выступая в роли наживки, они должны были иметь хоть какие-то шансы на спасение, и маги эти шансы им обеспечили. Шадрин довёл дело до конца и после этого сутки не мог держать ложку. Плахова вынесли с пулей в плече, и к утру целители обещали поставить его на ноги. Ремонт уцелевших судов должен был занять не одну неделю, а половина каравана восстановлению не подлежала. Да и чёрт с ними.

Чужие потери мне назвали приблизительно. По живой карте и по докладам с батарей вышло так: у орды около двух с половиной тысяч, у Железных псов около полутора сотен и какое-то копьё у резерва янычаров, которым прилетело несколько снарядов и ракет. Числа эти я считал заниженными, потому что в такой счёт попадает только то, что видно, а видно далеко не всё.

Уточнение потерь уже не изменило бы исхода боя. Орда отступила в степь, батальон на левый берег, наёмный резерв разошёлся сам, а мы готовились осаждать Астрахань. Победа была полная, и на одну секунду меня захлестнуло злое торжество. Дороги к городу нам больше никто не закрывал. Осада начиналась завтра.

Однако танк с повреждённой гусеницей не шёл у меня из головы.

Машин детройтской постройки было восемь. Остальные я сделал свои Талантом. Полный производственный цикл в Бастионе так и не наладили. Для этого нужны литейные дворы, гравировальный цех, оборудование для изготовления деталей с заданными допусками и люди, умеющие всё это делать. Для такого производства нужен опыт, который накапливают поколениями. Всей этой производственной базы у Арсеньева пока нет, поэтому серийный выпуск ещё не налажен. Точно воспроизвести в металле можно лишь то, в чём разобрался до конца, а устройство «Каркажу» я ещё не изучил полностью: в нём тысячи деталей, включая узлы гидравлики и двигателя, и разбираться с ними приходилось в перерывах между другими делами. Мои машины получились грубее оригиналов и ломаются чаще. Гусеница разошлась именно поэтому: трак я воспроизвёл так, как понял его устройство, и до детройтского качества ему далеко. На полигоне поломок было больше, чем сегодня. То, что за весь бой сломался только один, я считал удачей и чудом, а не нормой.

Показывать эти машины чужим я изначально не собирался вовсе. Технику держали в своих арсеналах, о производстве не говорили ни слова, и смысл такого режима был один: чтобы Габсбург узнал о моих танках как можно позже. Отказаться от секретности я решил, когда мне положили на стол донесение о силах, которые собирают против меня. Остановить такое войско я мог бы и пехотой с артиллерией, только заплатил бы за это тысячами жизней. Поэтому решил задействовать танки. Платить я хотел железом, а не людьми. Цену решения я знал уже тогда: на берегу будут стоять чужие и увидят всё. Почти всё, потому что экзоскелеты Вендиго я всё-таки сохранил в тайне, и они ещё покажут себя во время штурма.

Вскоре о наличии у меня диковинной техники будут знать в Берлине и в Париже, а оттуда это дойдёт до Детройта. Копии я делал без разрешения Мари-Луиз. Одному Детройту не вооружить девять земель, сколько бы техники он ни поставлял по контракту, а большая война с Бездушными придёт вне зависимости от того, договорились мы с ним или нет. Своих людей я вооружу тем, чем смогу, и чужого согласия на это просить не стану. За самовольное копирование с меня ещё спросят, и я отвечу, когда придёт время.

Тревожило в этот вечер другое.

Иллюзия Аронова погасла не сама. Заклинание Магистра не рассеется от ветра и выдержит обычное попадание. Дементий сказал, что с берега, мол, прилетело пламя и за две секунды уничтожило её вместе со щитом. Похоже на работу сильного эфироманта: погасить заклинание Магистра на таком расстоянии умеет далеко не каждый из них. Кто это был, я не знал. Специализация это редкая, но не уникальная; даже так в мире наберётся больше сотни магов с подобным даром. Сегодня он убрал нашу приманку, а завтра мог бы лишить защиты меня. Аркалий гасит не хуже, только его надо донести до цели, а фантазма рассеяли с солидного расстояния.

Коршунову я позвонил в половине одиннадцатого и задание сформулировал коротко.

— В наших сведениях таких людей там нет, Родион. Значит, сведения неполные. Мне нужно знать, кто это. Задействуй всех, кто остался в Астрахани и не говорит, что таких нет.

— Выходит, дырка у меня, — удовольствия в его голосе не было никакого. — Чую запах подгоревшей каши, Ваше Высочество. Будем разбираться.

Тёплый приём нам в Астрахани обеспечили, но и мы не оплошали. Оставалось нанести хозяевам ответный визит…