К вечеру в тронный зал астраханского дворца созвали всех, кого Вадбольский ещё мог созвать. Сам он мёрз, чувствуя бездонную ледяную яму в желудке, но вовсе не от погоды.

Страх держал князя уже не первую неделю, и он перестал его прятать. Ночами правитель не спал, к еде не притрагивался, срывался на слуг без всякой нужды, а на докладах перебивал людей на середине фразы, потому что дослушать не мог. Ему казалось, что время буквально утекает сквозь пальцы. Он терял над собой контроль даже в беседе с теми, в чьей помощи нуждался. В этот вечер он уже и не пытался держать себя в руках.

Во дворец командиры добирались по-разному. Батальон Редерна сразу после боя, преследуемый частями Платонова втянулся в Астрахань и встал по улицам у стены, а хан прибыл по воде: Орда после боя ушла в степь, полки Платонова заняли берег в четырёхстах метрах от предместий и перекрыли сухопутные подходы к городу. Вадбольский послал за ханом свои лодки с гребцами. На них же Абулхаиру предстояло возвращаться в степь.

Хан стоял в десяти шагах от трона. Левую руку он прижимал к груди, а потемневшую повязку на кисти не меняли с полудня. Трёх пальцев на этой руке не хватало, и в зале все знали, что эту рану нанёс ему сам Платонов. За ханом стояли Адиль и Исфандеяр, главы двух племенных объединений. Четыре янычарских аги разошлись по залу, каждый со своими чаушами. Нариман Афшар, лидер персидских Бессмертных, смуглокожий мужчина лет сорока с чёрной как смоль бородой, держался поодаль, при своём отряде. Его отряд менял нанимателя каждый сезон и не связывал своего будущего с Астраханью. Барон фон Редерн стоял у левой колонны, Мартель держался шагах в десяти от него. Они не выносили друг друга и при встречах старались не сближаться. Командира Стрижей, поднявшегося из рядовых, здесь знали только как Мартеля, причём никто не сказал бы с уверенностью, имя это или фамилия. Договор у его ратной компании был заключён с герцогом Меровингом. Предводителя Стрижей позвали как самостоятельного командира, без согласия которого его бойцов нельзя было включать в планы на завтра. У стены, в стороне от всех, сидел на стуле человек в штатском, которого князь никому не представил.

— Двенадцать тысяч, — начал Вадбольский и на этих словах подскочил с трона, как ужаленный. — Двенадцать тысяч сабель, и вы даже не дошли до берега. Не взяли, не удержали, не попробовали даже — не дошли! Где хвалёная мощь Степной Орды, от которой мелкие города сами раскрывают врата⁈

Хан скрипнул зубами.

— Условие в договоре было простое, — голос у князя сорвался и снова пошёл вверх. — Половина вперёд, вторая в тот день, когда сотни встанут в дельте. Так вот, второй половины не будет. Ни монеты, пока Орда не начнёт воевать как положено!

Сотни пришли в дельту уже давно, но второй половины платы так и не получили. Золото в подвале оставалось последним средством давления на хана, и Вадбольский пытался им воспользоваться, оттягивая выплату второй части. Он прекрасно понимал, что как только расстанется с деньгами, степняки потеряют всякий стимул класть за него свои жизни.

Абулхаир слушал молча. Из двенадцати тысяч он вывел из теснины больше девяти. Оболочки духов выбило залпами до последней, маги его сотен к вечеру не могли призвать даже мелкого аруаха. В дельту с ним пришли трое рубасы, а рядом стояли только двое: Тогум из рода Адай остался в теснине, и вынести его не вышло. Теперь хану объясняли, что его сородичи схалтурили.

В правой руке хан держал чётки и перебирал их, пока князь говорил. Ярость поднималась в нём с той минуты, как он вошёл в зал, но, пока речь шла о деньгах, он сдерживался: о плате ещё можно было договориться.

Вадбольский этого не заметил. К этой минуте он уже не помнил, с кем говорит.

— И не вздумай предъявлять мне своих мёртвых! — он поднял голос ещё, хотя выше было некуда. — Мне нужна была голова Платонова! Вы бросили поле боя и теперь хотите, чтобы я заплатил вам за трусость!

Слово это услышали все.

После такого оскорбления хан больше не мог сдерживаться. Во рту у него пересохло, пальцы правой руки свело, и чётки замерли в сжатом кулаке. Он смотрел на того, за чей город Тогум лёг в теснине. Человек этот кричал ему про малодушие, за весь день не выйдя даже во двор, не то что на поле боя.

— Больше двух тысяч.

Голоса хан не поднял, и от этого стало хуже.

— Столько полегло в теснине. Семьсот из них я не смог вынести: их накрыло пластом солончака, задавило в проходах и подмяло гусеницами, и они останутся лежать в чужом краю. Из выведенных мною тысяча восемьсот ранены. Коней потеряно пять тысяч, потому что заводных выбило вместе с верховыми. Мастеров убито больше двух десятков. Магистров трое.

Шагнув вперёд, хан назвал погибшего рубасы.

— Одного из троих звали Тогум. Он возглавлял род Адай, когда ты ещё проводил дань моему Жузу по своим книгам как посольские дары. Лёг он в той теснине за твой дом.

Уже по голосу хана все в зале поняли, что он сейчас сделает. В ярости Архимагистр мог уничтожить весь город, и присутствующие это знали. Аги отступили к колоннам. Один из чаушей опустился на колено, сам не понимая зачем. Гвардейцы у трона схватились за автоматы, но так и не сняли их с плеч: остановить хана выстрелами было невозможно.

Барон фон Редерн остался у колонны. Он был единственным в зале, кому ранг позволял наблюдать за ханом без страха за собственную жизнь.

Хан скользнул по полу, в один миг преодолев разделявший их десяток метров, и оказался перед князем прежде, чем гвардейцы успели преградить ему дорогу. Правой рукой он стиснул Вадбольскому горло и приподнял его так, что носки сапог оторвались от помоста. Левой ладонью, замотанной в тряпьё, упёрся ему в грудь, оставляя кровавое пятно от раскрывшейся раны.

Ни Адиль, ни Исфандеяр не двинулись с места. Оба смотрели, как правитель Младшего Жуза душит нанимателя, и не пытались вмешаться.

— Ты нанял моих воинов, князь, — процедил хан. — С чего ты взял, что стал моим господином?.. Презренный шакал, ты так привык распоряжаться чужими жизнями, что забыл, кому обязан своей.

Вадбольский не издал ни звука, потому что не мог вдохнуть. Он видел напротив себя лицо хана, потом перестал видеть и его: серая пелена с краёв стягивалась к середине, заслоняя всё перед глазами.

Тогда заговорил Февзи-ага. К хану он не обращался и ни о чём не просил.

— Кош «Кровавый Полумесяц» стоял на правом берегу до последнего часа, — выговорил он в пустоту между троном и ханом, ровно и негромко, будничным докладом. — Снялся позже других, ушёл в порядке, раненых вынес всех. Потерял тридцать одного йолдаша и двоих чаушей. По договору за этот день кошу причитается полная плата, и я прошу сегодня выдать мне бумагу с подтверждением долга, потому что завтра настанет другой день.

Хан с отвращением слушал командира янычаров: тот требовал плату посреди расправы над трусливым мерзавцем, как торгаш, для которого важнее денег ничего нет. Однако смысл этих слов до него дошёл: мёртвый наниматель не подписывает бумаг и не платит по ним, а четырём кошам и трём родам взять плату будет уже не с кого.

Подержав князя ещё секунду, хан разжал руку, позволив Вадбольскому упасть обратно на трон. Первое время тот только дышал.

Услышал агу не только хан. Каждый из наёмных командиров в этом зале служил по договору и рассчитывал получить обещанную плату. Поэтому отказ платить Орде касался всех: если сегодня не заплатили тем, кто привёл двенадцать тысяч, то завтра не заплатят и тем, кто привёл тысячу. Командиры остальных янычарских кошей переглянулись. Мартель криво усмехнулся, глядя в сторону, и дёрнул щекой.

Хан вернулся на своё место и заговорил так, будто минуту назад ничего не случилось.

— Осад Орда не ведёт. Под стены я своих воинов не поставлю. Если будем сидеть в обороне, Платонов успеет закрепиться вокруг города. Его войску нужны припасы и отдых, и мы можем сорвать их подвоз. Будем каждую ночь посылать малые отряды ему в тыл, нападать на обозы, жечь склады и угонять лошадей. Бить будем в разных местах, чтобы он не знал, где ждать следующего налёта. Ни одной спокойной ночи у него больше не будет.

Он помолчал.

— Сколько мы будем воевать, я сказал, когда мы пожимали руки. Повторять не буду.

Мартель шагнул вперёд. Говорил он негромко и на трон не смотрел.

— Ночные налёты на обозы лучше оставить мне, хан. Срывать подвоз припасов мы умеем и без чужой помощи, за это нам и платят. Только предупредите своих счетоводов, князь, что прежняя цена меня больше не устраивает. Десять лет мы воевали там, где местные либо укрывали нас, либо боялись выдать. Здесь вдоль реки деревни под контролем Платонова. Любой, кто заметит нас днём, к вечеру укажет нашу стоянку. К тому времени, как мы выступим, нам уже приготовят засаду. Здесь я потеряю людей, которых в Африке сохранил бы, а значит, и заплатить за такую работу вам придётся больше.

На дело Стрижей подписали в Париже, а платили по нему из астраханской казны: герцог переводил деньги князю, князь рассчитывался с наёмниками.

Предводитель Бессмертных заговорил, не дожидаясь, пока к нему обратятся.

— Мои люди привыкли сражаться в строю. Мы можем сдержать конницу, остановить пехоту и отбиться от магов, если те не превосходят нас числом. Но к вечеру из теснины вышли уцелевшие и рассказали, как машины Платонова давили всадников вместе с лошадьми. Чтобы удержать позицию, мои бойцы должны стоять плечом к плечу. Перед этими машинами они так и погибнут, потому что уклониться от удара можно будет только разомкнув строй. Завтра мои люди займут места на стенах, но в поле я их не поведу ни за какие деньги.

Не ответив ни хану, ни этим двоим, князь повернулся к лидеру Железных псов.

— Батальон потерял двести четырнадцать бойцов убитыми и одиннадцать человек из обслуги, — барон не сошёл с места. — Раненых двести шестьдесят, вынесены все. Магов убито шесть, из них один Магистр. И я единственный в этой дельте, кто хотя бы попробовал сбить платоновскую летающую гору, поэтому даже не думайте высказывать мне какие бы то ни было претензии, — льдом в его голосе можно было охлаждать бурбон.

Вадбольскому было нечем возразить.

— Теперь о том, что я обязан доложить, — продолжал Освальд, — У Платонова на правом берегу работали больше двух десятков гусеничных машин с пушками и пулемётами. Броню их не берёт ни карабин, ни слабая магия. С летающей горы били установки, накрывающие снарядами большую площадь, и снаряды первого залпа ложились там, где нужно, без пробного выстрела. Ни того, ни другого в Содружестве нет ни у кого.

Он впервые за вечер посмотрел на князя прямо.

— Похоже это на детройтское вооружение. Только Детройт своих машин не показывал никому и не продавал ни одной. Значит, либо продал, либо у Платонова своё производство. Который из двух ответов хуже, я пока не решил.

Фон Редерн вновь задумался о том, что напишет герцогам.

Эту войну те начали, чтобы узнать, чего стоит Платонов, и заплатили именно за это. То, что он не слабее Архимагистра, в Берлине знали ещё до войны. Чтобы выяснить, на что он способен ещё, нужно было заставить его сражаться из последних сил. Однако хан и барон сочли дальнейшие потери неприемлемыми и отступили прежде, чем Платонову пришлось выложить на стол всё, что у него есть. Установить предел его личной силы они так и не смогли.

О самом бое барон думал больше всего. Он привык, что противник рано или поздно ошибается, и всегда этой ошибки дожидался. Платонов за весь день толком не ошибся.

Сильный маг, когда заклинание не проходит, бьёт тем же ещё и ещё, пока не выдохнется: остановиться для него значит признать, что он не справился. Платонов трижды атаковал, понял, что не достанет, и занялся батальоном. Барон неожиданно для себя проникся уважением к Платонову, хотя прежде за противниками никаких достоинств признавать не любил.

В Великом князе Освальда тревожил даже не маг, а полководец.

Пустой караван выставили затем, чтобы ударил по нему именно он. Барон всегда угадывал чужой замысел раньше других и на этот раз угадал ровно то, что ему показали. Такого с ним ещё не случалось.

Размышляя над потерями Железных псов, фон Редерн впервые подумал, что этот контракт может стоить ему компании.

Грызла его и куда большее неприятная мысль. Если в Шарлоттенбурге не знали, против кого посылают батальон, значит, Платонова там недооценивали. Если знали, то, нанимая барона, намеренно скрыли, какие потери ему грозят. В этот вечер Освальд всё больше подозревал, что его сознательно подставили. Вслух такого обвинения он бы не высказал.

Все командиры уже высказались. Возможности человека в штатском, сидевшего у стены, за этот день так и остались непроверенными.

Отойдя от колонны, барон направился именно к нему. Присутствующие проводили барона удивлёнными взглядами.

— Двенадцать минут, — он остановился в трёх шагах от стула, и ровный голос ему изменил впервые за день. — Двенадцать минут Платонов был занят мной одним. Я купил вам это время жизнями своих людей. Где вы, чёрт бы вас побрал, были⁈

* * *

Реми де Монтескьё давно сидел на неудобном стуле у стены.

Такие разбирательства он уже видел трижды, и каждый раз спорили на другом языке. Дело срывается, и дальше в комнате начинают искать козла отпущения; порядок всегда один, меняются только имена.

Когда хан двинулся к трону, Монтескьё вжался в спинку стула и встать не сумел. Ноги не слушались.

Барон не вмешивался, и Реми пришлось бы самому гасить магию хана. Всё зависело от того, успеет ли он это сделать. Атакуй хан в полную силу, опоздай Монтескьё на полсекунды, и дворец сложился бы, похоронив его вместе со всеми, кто стоял в зале. Поэтому он не отводил глаз от хана, оценивал расстояние до него и пытался угадать, каким будет первый удар.

К магии хан не прибёг. Он взял князя за горло, и гасить оказалось нечего. Монтескьё просидел всё это время с готовым заклинанием, которое не мог применить, и к концу у него подрагивали пальцы.

Оставался и другой страх, мучивший эфироманта с начала вечера: кто-нибудь из присутствующих мог опознать, зачем он приехал. Остальные командиры открыто служили по договорам, а его участие держали в тайне. Пока никто им не интересовался, он надеялся остаться неузнанным.

Когда ага заговорил про раненых и плату, Монтескьё понял, что ссора кончилась, и услышал собственный шумный выдох.

Однако теперь барон фон Редерн стоял перед ним и требовал ответа.

— В полосе, — Монтескьё встал со стула, потому что сидя на такое не отвечают. — В той самой, куда за эти минуты легли самые масштабные заклинания. Именно там я и был. Сначала я едва не погиб от магии Платонова, а потом от вашей собственной, барон. Так что оба раза я был достаточно близко.

— И гасили? — с вызовом уточнил Освальд.

— Гасил. То, что падало прямо на меня.

— Вам платят не за то, чтобы он оставался живым.

— Мне, — Монтескьё выдержал паузу, — платит не Астрахань и не Железные псы. Договор у меня заключён не с вами, и отвечать по нему я буду не здесь и не сегодня.

Оба удара он описал правдиво. Те, кто оказался рядом с ним на правом берегу, могли подтвердить, где он находился, а смертоносные струи обрушил сам барон.

Имени фон Редерн не назвал ни разу: он знал, кто перед ним, и не собирался называть его при посторонних. Однако у Монтескьё всё равно похолодели кисти. Теперь два десятка присутствующих знали, что он умеет гасить чужие заклинания и должен был помешать Платонову. К утру весть об этом разойдётся по кошам и родам вместе с описанием его лица.

О настоящей причине своего бездействия он умолчал. Он решил, что больше не выйдет против Платонова, ещё в тот вечер, когда слуги собрали ему саквояж, а он сидел над остывшей едой, понимая, чьи интересы ему придётся отстаивать. Он приехал создать видимость участия и своего добился.

Герцог держал его на двух крючках и пользовался ими без стеснения, но принуждать Монтескьё к службе можно было лишь до тех пор, пока тот жив: с мёртвого Арбитра пользы никакой. Погибать ради герцога он не обещал и потому предательством своё бездействие не считал.

Отпуск у него истекал в конце месяца, и все эти дни он проведёт здесь. Эфироманту при обороне каждый день найдётся работа сразу в десяти местах: гасить вражеские заклинания над стенами, проверять артефактные контуры, снимать чужие щиты. Он выберет работу, ради которой не придётся выходить из-за укреплений.

Держаться подальше от боя он умел даже лучше, чем гасить чужие заклинания.

* * *

К полуночи в лагере Младшего Жуза не осталось ни одного духа.

Абулхаир-хан шёл между костров и слышал, чего не хватает. Весь поход аруахи днём и ночью бежали у стремян, и без них степного стана не бывало. Маги исчерпали силы ещё засветло, и стало тихо. Эта тишина была хуже воя.

Раненые лежали по всему лагерю, костры жгли до утра, коней расседлали только недавно.

Хана узнавали и вставали. Он велел сидеть, но садились не сразу. На верхушке ближней юрты примостился ворон и не улетел, когда хан прошёл мимо.

У четвёртого костра поднялся мальчишка лет семнадцати. Днём ему выбило обоих духов, и больше он не поднял ни одного.

— Не отсылай меня с ранеными, хан, — мальчишка держался уверенно. — Я готов драться.

Хан посмотрел на его правую руку, висевшую на перевязи, и промолчал.

Лекарь догнал его у следующего костра. Для отправки в тыл собирали раненых, но не набралось и сотни: люди прятали раны.

— Ищи.

— Ищу, — знахарь не стал оправдываться.

Раны скрывали, стараясь показать, что боль нипочём. Все знали, что без помощи можно умереть через неделю, но прослыть слабаком боялись больше.

Двадцать лет хан оплачивал победы павшими духами.

Так воевала степь, и в этом была вся её сила: аруах гибнет вместо человека, а разбитая оболочка стоит магу лишь вложенной в неё энергии, а не жизни. Сегодня это не сработало. Снарядов у Платонова оказалось больше, чем у Орды оболочек. Залпы разбивали оболочки духов быстрее, чем маги успевали создавать новые. Между казахом и бронёй не осталось ничего, и дальше вместо духов стали гибнуть всадники.

Людьми степь платит только в Гон.

Раз в двадцать лет из степи поднималась Волна жалмауызов. Спасаясь от неё, Жуз уходил в свою Твердыню. Родовые курганы Младшего Жуза находились в ущелье. За века его горловину обстроили: возвели валы, каменные стенки и ворота, провели водовод, устроили площадки для стрелков над проходом. Полноценным городом Твердыня не была: у неё не имелось ни щита, ни барьера, ни постоянного гарнизона. Стены давали не защиту, а время. За ними прятали детей, стариков, женщин, племенных кобыл и запасы. Воины бились снаружи и не давали Волне сомкнуть кольцо.

Если они не удерживали подступы и жалмауызы выходили к воротам, осаждённые платили за выживание сотнями жизней. Именно такие Гоны степь помнила по именам.

Для обороны требовались и послушные лошади, и раннее предупреждение об опасности. Конь по природе бежит от жалмауыза, а должен стоять, и потому в Гон дороже боевого мага ценился бестиамант, умевший успокоить животное и удержать сорвавшийся табун. Бестиамантов было мало, между Гонами они присматривали за табунами, и на передовую их не посылали. Скот чуял жалмауызов раньше человека, за десятки километров, и это чутьё заменяло степи всё, для чего оседлым требовались башни и магофоны.

У ханской юрты ждал Даулет, водивший днём людей за телами.

— Пусти ночью, хан, — начал он без приветствия. — Мы пойдём через протоки и к рассвету вернёмся.

— Сколько возьмёшь?

— Два десятка.

Хан покачал головой.

— Положишь двадцать и не принесёшь никого. Нет.

За телами пойдут, но не двумя десятками и не этой ночью. Мёртвых он оставит там, если за них придётся положить всех живых.

Нукер постоял ещё немного и пошёл к своим. Хан вошёл в юрту.

В Гон павших жгли. Тело, оставленное несожжённым, через пару часов вставало и шло на своих, а жечь в степи было нечем: леса нет, кизяка на тысячи не напасёшься. Поэтому в Гон ценнее всех оказывался пиромант, и сжигал он тех, кого знал ещё утром. Дух сожжённого не отзывался потомкам: призвать можно было лишь предка, погребённого в родной земле. Оттого каждый Гон отнимал у Жуза не только людей: род, понёсший большие потери в прошлый Гон, к следующему выставлял слабых магов, потому что поднимать ему было некого, и это видела вся степь.

Сегодня Гона не было, и оттого выходило даже хуже.

Тысячу шестьсот тел вынесли, и они лягут дома. Семьсот остались в теснине. Их аруахи не откликнутся потомкам, пока погибших не похоронят в родной земле. Поэтому хану придётся отбить берег и забрать своих мёртвых.

Среди этих семисот лежал и Тогум. Разом род Адай лишился и его самого, и его аруаха. Объясняться с Адаями предстояло хану: предки всех родов отвечали ему одному, и он один понимал, что именно осталось лежать на том берегу.

Хан с молодости знал, сколько магов необходимо для отражения Волны. Это число являлось чертой, ниже которой начиналась гибель всего Жуза, и сейчас он точно знал, насколько сегодняшние потери приблизили их к этому исходу.

Продолжать войну за этой чертой хан не мог, что бы ни ждало Астрахань. Иначе в следующий Гон погибнет весь Жуз.

Адиль и Исфандеяр вошли вместе и с первых слов разошлись во мнениях.

— Платы за день не дали, — Адиль говорил первым. — В лицо назвали трусами. Долгой войны Орда не выдержит. Уводи, пока есть кого уводить.

— Уйдём — семьсот останутся там навсегда, — Исфандеяр дождался, пока тот кончит. — И Тогум… Через двадцать лет Твердыню держать будет некому и незачем.

Оба были правы и неправы по-своему. Оба замолчали.

Хан не стал выбирать между ними.

За Вадбольского Орда больше не воевала: с той секунды, когда в тронном зале прозвучало слово «трусость», договор перестал быть причиной хоть чего-нибудь. Невыплаченная половина при этом не прощалась. Это были деньги для семей тех, кто оттуда не вернулся, и взыскать их хан собирался золотом или золотом и кровью. Срок он князю назначит и объявит публично, чтобы слышали все рода.

Хан померился с Платоновым силами и теперь знал, на что тот способен. Противника он по-прежнему уважал, но счёты с ним ещё не свёл.

Абулхаир велел готовиться к ночному налёту. Вражеская армия не станет ждать атаки так быстро. Приказ передали сотникам, и те начали ругаться ещё до того, как он вышел из юрты. Спорили не о том, идти ли, а о том, чья сотня пойдёт первой. Место в первом отряде делили всерьёз и мелочно, как добычу, и двое взялись за плети. Хан развёл их и очерёдность назначил сам.

Уйти в эту ночь мог кто угодно. Степь начиналась за последним костром, кони стояли осёдланные, людей не пересчитывали, и ушедшего до утра не хватились бы.

Не ушёл никто.

* * *

Оберст Бертольд Кирхнер обходил роты не потому, что этого требовал устав.

Батальон Железных псов стоял в городе и занимался делом. Чистили оружие, кормили людей, резали упряжь на носилки взамен изведённых за день. Порядок держался сам, без окриков. Кирхнер шёл вдоль палаток, ничего не проверяя. Азарт у него кончился на третьем году из восьми и остался в прошлом, где ему и место.

У второй роты сидели те, кто уходил по воде. Бертольд спросил, выдали ли им сухое.

— Выдали, господин оберст.

Ответивший солдат больше ничего не добавил.

Днём, на отходе, две роты перешли фарватер пешком. Воду под ними удерживало утреннее заклинание, которое барон продолжал поддерживать, пока сам дрался в полукилометре ниже по течению с человеком, убивавшим в тот час всё, до чего дотягивался. Провалиться можно было на любом шаге, и в снаряжении со дна не встают.

— Вниз смотрели?

— Нет, конечно, — солдат пожал плечами.

Назад не повернул никто. К своим вышли обе роты.

Дальше начиналась орудийная позиция, и на ней уже ничего не было. Первый залп лёг за позицией, и всякий, кто стоял у орудий, понял, куда ляжет следующий. Второй лёг через полминуты. Кирхнер прошёл по разбитым площадкам, посмотрел на брошенные ящики с боеприпасами, для которых больше не осталось орудий, и пошёл дальше. Считать тут было нечего.

У кухни рассказывали про выходку хана.

Историю пересказывали с вечера, добавляя вымышленные подробности: к третьему пересказу князь Вадбольский висел под самым потолком, а степняк бил того головой о стену. Слушали хорошо. Кирхнер задержался в темноте и мешать не захотел. Вадбольского батальон не любил и вслух об этом не говорил, но этот рассказ выдавал отношение солдат к нанимателю.

Барон фон Редерн сидел у себя и писал.

Бертольд знал, что увидит, и всё равно остановился в дверях. Перед бароном лежала стопка чистых листов, и он писал семьям убитых сам, от руки, каждой отдельно. Так было заведено ещё при его отце и с тех пор не менялось: компания родовая и хоронит своих как положено. Деньги, которые отправят с этими письмами, выделяли из доли компании независимо от того, заплатит князь или нет.

Освальд дописал строку и головы не поднял.

— Я посчитал, — Кирхнер остался в дверях. — Осада обойдётся нам слишком дорого. Наниматель не в себе. Против того, что мы видели сегодня, у нас ответа нет. Уйти сейчас — единственное разумное решение.

— Да.

— И? — Кирхнер не двинулся.

Барон отложил перо.

— У нас нет ничего, кроме нашего слова, Бертольд. Разорвём договор один раз, и мы уже не компания, а банда с артиллерией, которую никто не наймёт.

Кирхнер хотел возразить, что у них и артиллерии не осталось, но не стал.

Фон Редерн подвинул к себе следующий лист.

— Если уйдём сейчас, все решат, что Платонов нас разгромил. Кто после этого захочет нас нанимать?..

Кирхнер кивнул. Ответ был ему известен ещё до вопроса; услышать его он хотел от владельца.

Бертольд вышел на улицу без всяких возвышенных мыслей. До рассвета оставалось часа три, и следовало проверить, выставлены ли посты на новых позициях.

Завтра батальон снова пойдёт в бой.