С высокого правого берега хорошо просматривалась река, и барон Освальд фон Редерн вёл бинокль вдоль фарватера медленно, задерживая его на каждом судне.

Стеснённый узким руслом, караван растянулся почти на семь километров и шёл в две нитки. Головные суда сидели глубоко, вода стояла у них почти вровень с грузовой чертой. Следом тянулись баржи с техникой, и брезент лежал на грузе плотно, обрисовывая острые углы и скаты.

Барон насчитал шестьдесят три вымпела и сверил число судов с утренним рапортом: разведка герцогов сообщала о шестидесяти с небольшим судах и примерно восьми тысячах человек с техникой и грузами снабжения. Самому оценивать численность войска по судам ему не требовалось, потому что за него это сделали чужие агенты на пристанях выше по течению.

Место высадки назначил не Платонов, а сама река. На сорок километров вверх и вниз по течению не было другого участка без плавней, где глубина у берега позволяла бы подвести суда бортом и выгрузить тяжёлую технику без недельного строительства причалов. Поэтому Платонову предстояло высадить армию именно здесь. Место легко предугадывалось, но вины князя в этом не было: река просто не оставляла ему выбора.

— Роты заняли позиции на скате, — оберст Бертольд Кирхнер бинокля от глаз не отнял.

Полевой командир батальона стоял слева, широко расставив ноги на осыпающейся глине, и в голосе его не было ни удовлетворения, ни азарта. Азарт давно остался в прошлом, где ему и место.

Жара держалась с рассвета, камыш у кромки воды не шевелился, и тёплая мутная вода лежала всюду, куда доставал взгляд. Освальда фон Редерна это устраивало полностью.

— Полчаса, — барон опустил бинокль и вытер ладонь о полу камуфляжной куртки. — Раньше не начнём.

В ожидании барон молча проверял свой план от начала до конца, как всегда перед боем.

Первый удар он нанесёт по судам, когда караван приблизится. Топить всю армию незачем: человек, которого вышибло с палубы, лезет на берег, а не обратно на судно. Уцелевшие попытаются вскарабкаться на берег под огнём Железных псов, поставленных выше. На узкой полосе между водой и первым подъёмом соберётся масса людей, выбравшихся с судов вразнобой и потерявших связь со своими командирами. Чтобы собрать их и восстановить строй, понадобится минут двадцать, но столько времени у них не будет: едва они окажутся на берегу, во фланг ударят подоспевшие степняки. Под огнём с двух сторон люди не построятся вовсе. Затем резерв вступит в бой и загонит уцелевших с полосы высадки обратно в воду, где их и расстреляют.

В двадцати шагах позади, у самого края обрыва, стоял человек в штатском и высоких сапогах, без единого знака различия. Он не подходил к барону с утра, ни о чём не спрашивал и ни разу не поднял бинокля.

Лично Редерн знаком с ним не был, зато слышал достаточно. Барон Реми де Монтескьё, эфиромант из отряда Арбитров, гасил чужую магию лучше всех, кого можно было нанять по эту сторону океана. Появление такого человека на позиции Псов означало, что наниматели потратили на предстоящий бой больше, чем сообщили даже своему ставленнику в Астрахани.

Задача француза укладывалась в одну строку: погасить магию Платонова в решающую минуту и лишить князя силы, а армию его защиты. В докладе, уходящем в Берлин и Париж, имени этого человека не будет, и Редерн понимал это отчётливо. Зато его собственное имя будет стоять там на каждой странице.

Он обернулся к степной кромке, хотя смотреть там пока было не на что.

За обратным скатом в балке ждал команды резерв. Ближайшим отрядам до места высадки было пять минут хода, дальним пятнадцать. Янычар было четыре коша, около полутора тысяч человек в общей сложности. Два коша из четырёх, «Кровавый Полумесяц» и «Длань Султана», однажды уже сходились с Платоновым и легли там на позициях почти целиком. Ни места, ни года барон не помнил, но знал, зачем они здесь: платить по старому счёту и возвращать себе имя. «Белые Колпаки» из Эдирне являлись старейшим кошем и самым дорогим. Платили им, по существу, за это самое имя. «Верные Львы Пророка» умели оборонять крепости и наняты были для защиты Астрахани, а здесь оказались потому, что уже поступили в распоряжение нанимателей. Рядом с янычарами стояли лагерем дели, хавасы и вольные ватаги помельче, набранные с миру по нитке. Персидские Бессмертные подошли третьего дня и в первый же вечер вусмерть поругались с дели из-за колодца, что вылилось в двух убитых и трёх раненых, причём всех со стороны дели. «Безумцы войны» отлично умели резать мирное население и запугивать иррегулярные части, но против действительно тренированных отрядов мало что могли противопоставить, несмотря на весь свой впечатляющий внешний вид. Бессмертных не напугали ни накидки из шкур хищников, ни шлемы из черепов, украшенные перьями, ни дикие вопли.

Так что теперь оба отряда стояли по разные стороны балки и друг друга терпеть не могли. Лошадей у резерва не было, а пехоту дальше держать не имело смысла: пешком она пришла бы к шапочному разбору.

Поставил их туда он сам, убедив с огромным трудом — проблема отсутствия центрального командования, и он же лучше всех знал, чем это плохо.

Эти отряды были наняты по десятку разных договоров. Одними только янычарами командовали четыре аги, каждый со своим контрактом, и ни один ага не был обязан слушать другого. Дели заключали договоры с людьми Вадбольского, хавасы с людьми герцогов, вольные отряды с какими-то посредниками. Общего командира у них не было вовсе. Наниматели сидели в Астрахани и на поле боя не приехали. Барон командовал своим батальоном и никем больше. Никто не мог заставить весь резерв выступить по одному приказу. Отряды вступят в бой лишь после согласия их командиров, на получение которого уйдёт от четверти часа до часа. Так воевать невозможно, но выбора не оставалось.

Хуже всего дела обстояли со «Стрижами». Французская компания наёмников, надёргавшая бойцов со всего света, действовала по собственному договору где-то в окрестностях Астрахани. Барон не знал, где именно, и это его раздражало безмерно.

Он снова поднял бинокль и осмотрел караван, проверяя, не изменилось ли что-нибудь за три дня наблюдений.

Защитный контур над судами виднелся единый. Он накрывал оба ряда судов целиком, и держал его человек, стоявший на баке головного буксира.

Так поступают, когда полностью уверены в собственных силах. Говорили, что Платонов не проигрывал сражений три года. За такой срок легко поверить, что достойных противников больше не осталось. Поверив в это, человек перестаёт оглядываться и ведёт караван по единственному фарватеру под одним щитом, не считая нужным ни рассредоточить суда, ни выслать вперёд дозор. Уязвимость, рождённая гордыней, преподносит самые горькие плоды. Если всё пойдёт по плану, этот урок станет для Великого князя последним.

Полчаса истекли. Караван почти поравнялся с позицией барона.

— Работаем! — приказал Освальд фон Редерн.

Позы он при этом не переменил. Ни жеста, ни слова, ни секунды сосредоточения последовавшее от него не потребовало.

Река остановилась.

Течения не стало вовсе. Вода замерла на девятикилометровом участке от верхнего переката до первой протоки ниже по течению, по всей километровой ширине и от поверхности до дна. Рябь пропала с поверхности, будто её стёрли ладонью. Щепа, камыш и прочий сор, которые Волга щедро несла вниз с самого утра, замерли на месте и остались лежать на воде ровными полосами, повторяющими рисунок прежнего течения. Тёплый верхний слой и холодный придонный, до этой секунды шедшие с разной скоростью, остановились одновременно.

Волна, катившаяся к правому берегу, застыла в полутора метрах от него неестественной наклонной стенкой высотой в полметра.

Из боковой протоки вода шла по-прежнему и упёрлась в неподвижную массу, будто обоз в запертые ворота. В устье на глазах поднялся водяной горб и застыл, достигнув человеческого роста.

Верхний перекат тоже ничего не знал о случившемся. Он продолжал гнать сюда свои сотни тонн в минуту. Вода скапливалась перед неподвижным участком, и напор с каждой секундой рос.

Потом пропал звук.

К постоянному шуму реки на берегу привыкаешь и перестаёшь его замечать, но, когда он исчез, от внезапной тишины закладывает уши. Вместо воды загудела земля: гул доносился снизу, из береговой толщи, ровный и очень низкий, и не было в нём ничего от плеска, прибоя или дождя. Так гудит плотина в высокую воду, когда напор превышает тот, на который она рассчитана.

Затем реальность исказилась ещё сильнее.

Барон разом изменил свойства воды на всём захваченном участке, по-разному в каждом месте. У правого берега, там, где вскоре пойдут его роты, вода отвердела настолько, что по ней можно было катить орудие. Под днищами каравана она, наоборот, разредилась и держать вес отказалась. В двух нижних протоках, куда уходить было бы разумнее всего, она стала настолько вязкой, что весло входило в неё, будто в тесто, и обратно не выходило.

Чары должны были действовать часами, не требуя от него дальнейшего вмешательства.

Кирхнер отступил от края обрыва на шаг. За восемь лет службы при бароне оберст ни разу не отшатнулся от его магии и сам не понял, почему отступил сейчас.

Освальд фон Редерн смотрел на караван сверху вниз, будто на расставленную по столу посуду.

Настало время трапезы.

* * *

Головное судно шло малым ходом, и на палубе работали молча.

Гвардейский лейтенант Дементий стоял на баке, держась за леер левой рукой, и в третий раз за четверть часа промерял глазами промежутки между корпусами. Строй держался. Двое речников работали в рулевой рубке, третий следил за фарватером с носа, и все трое обходились без подсказок.

Из прежнего гвардейского десятка с ним были двое товарищей, остальные солдаты на головном судне служили в обычной армии и трансформацию не прошли.

Гидроманты Аким Шадрин и Тихон Плахов сидели на кормовом настиле, привалившись к ящикам, и берегли резерв. Артефактную защиту каравана проверяли на рассвете; держалась она на контурах, зашитых в корпуса, частично оберегая суда.

Впереди Дементия, на самом носу, стоял государь.

Стоял он свободно, положив ладонь на планширь, в чёрной полевой куртке без знаков различия, и по его плечам ходил тот отблеск, который на воде виден за километр. Он в одиночку удерживал общий щит над караваном с рассвета.

— Хорошо идём, — задумчиво сказал Шадрин с кормы.

Больше на судне ничего не произнесли.

Внезапно вся река остановилась.

Дементий понял это не глазами, а ногами. Пропал бурун из-под кормы, а вместе с ним пропало то мелкое живое дрожание корпуса, которое матрос перестаёт замечать на второй день и без которого сразу делается жутко. Машина работала, но даже вращение винта не могло сдвинуть замершую воду.

— Твою мать… — глубокомысленно выдал речник на носу, и прозвучал он очень тихо.

Потом вода поднялась.

Она поднялась по всей длине каравана разом, без волны, без бурления и без единого звука, какой полагается нормальной воде. Между судами и под ними река выгнулась горбом в три человеческих роста, подержала на нём весь караван и уронила целиком.

Палуба ушла из-под ног всей длиной сразу. Лейтенанта сорвало с леера, бросило через палубу и ударило плечом о комингс. Другому человеку это раздробило бы весь сустав, гвардеец отделался ушибом. Позади с треском разошлась обшивка. Он поднялся и увидел небо не там, где ему полагалось быть, а потом судно вернулось на ровный киль, зачерпнув воды через оба борта.

Второй удар прошёл вдоль строя.

Вдоль каравана от головных судов к замыкающим прокатился вал, возвышавшийся над палубами. Он двигался со скоростью бегущей рысью лошади, сдавливая корпуса, словно жестяные банки. Четвёртое судно ударилось о шестое, и оба разошлись с треском, слышным за километр. Где-то в середине нитки закричали, и крик оборвался.

Тогда Дементий напрягся по-настоящему.

Смерть грозила ему и раньше, к опасности лейтенант привык. Теперь пугал размах чужой силы. Человек, которого лейтенант в глаза не видел и никогда не увидит, взял реку целиком, будто кружку со стола, и делал теперь с целым отрезком Волги всё, что считал нужным, и без особого усилия. Почти три года Дементий ходил при государе, видел его работу вблизи и такого не видел ни разу. На сорокаградусной жаре ему сделалось холодно.

Караван ответил тем, что у него было.

Контуры, зашитые в корпуса, взяли на себя всё, что доставало до бортов. Общий щит загудел ниже и сел плотнее, обжав каждое судно по обводу, и под настилом заныло железо: контур головного работал на пределе и грелся. Вода у борта отступила на полтора метра и встала там стенкой.

Государь быстрым шагом прошёл по кренящейся палубе до середины, ни разу не оступившись, и поднял обе руки.

— Держаться! — голос его перекрыл треск и разнёсся над водой на всю длину каравана. — За борт не прыгать! Пойдёте на дно в снаряжении!

Дементий видел, чего это стоит. Шестьдесят три судна, растянувшиеся по реке, каждое под отдельным щитом, а против них человек, подчинивший себе всю реку. Отблеск на плечах государя перестал быть ровным и пошёл рывками. Дважды щит на дальних судах проседал до самой палубы, и дважды его выправляли обратно.

Шадрин и Плахов встали разом, не сговариваясь и не дожидаясь приказа, и взяли на себя головное. Им предстояло удерживать воду за бортами, не давая ей захлестнуть палубу. Шадрин работал по правому борту, Плахов по левому, и защита одного судна, с которой князь справлялся наряду с остальными шестьюдесятью двумя, требовала от них обоих предельного напряжения.

— Всем от бортов, к середине! — крикнул Дементий. — Ремни расстегнуть, подсумки и скатки долой! Кого унесёт в снаряжении, того уже не достанут!

Люди пошли по палубе на четвереньках, потому что иначе по ней было не пройти.

Голубое пламя пришло с правого берега.

Оно пронеслось низко над водой, бледное и почти прозрачное на дневном свету, так что Дементий едва успел проследить его глазами от берега до борта. Оно не ударило и не взорвалось. Оно дошло до государя, обняло его целиком, от сапог до непокрытой головы, и горело на нём полторы секунды.

Потом на баке не осталось ничего.

Щит над караваном погас весь и сразу, на всех шестидесяти трёх корпусах одновременно. Гудение оборвалось, воздух сделался пустым, и Волга, которую полминуты назад держали в узде, снова оказалась во власти врагов.

Дементий на мгновение замер, глядя на место, где только что стоял Великий князь.

— Шадрин, корма! — сказал он. — Плахов, не отпускай левый! Взводным считать своих!

Дальше караван перестал существовать.

Вода взяла его снизу и понесла к правому берегу всей массой. Берег стремительно приближался. Головное вынесло на отмель, развернуло кормой и положило на борт. Дементия сбило с ног и протащило по настилу до комингса, в который он и врезался. Он услышал, как под ним ломается днище: длинно, с оттяжкой, с тем особенным звуком, с каким трескается дерево, не выдержав изгиба.

Второе судно вынесло следом и поставило поперёк первого. Третье разломило пополам ещё на воде.

Из разлома в корпусе третьего хлынул песок. Он сыпался широкой струёй, серый и мокрый, образуя на отмели пологую насыпь. Следом сползли брёвна, до крушения тщательно уложенные и закреплённые, как дорогой груз.

Дементий на это и не глянул.

— Всех наверх! — орал он, поднимаясь на четвереньки. — С судов долой! На берег, бегом, влево от воды!

Люди карабкались с матами через борта. Кто-то прыгал сам, кого-то Шадрин снимал водой и ставил на песок, двое перекроенных таскали из-под опрокинутых корпусов тех, кто не поднялся. Плахов держал над отмелью полог, и полог этот был последним, что оставалось у отряда от какой бы то ни было защиты.

С берега ударили.

Пули застрекотали по мокрому песку, по бортам, по воде между судами, и слышался частый ровный стук, словно по жести сыпали горох. Роты на скате били с двухсот метров, не спеша простреливали всю полосу, на которую выбирались люди. Кого-то развернуло и уронило в трёх шагах от лейтенанта. Плахов поймал пулю плечом, его крутануло вокруг своей оси, а полог над отмелью пошёл рябью и опал.

Дементий ухватил мага за воротник, оттащил в укрытие за кормой опрокинутого судна и там оставил.

Он поднял голову только раз, чтобы определить, где кончается склон холма и куда уводить людей.

Со степной кромки, слева, доносился частый нарастающий стук копыт.

Где-то вдалеке, но приближаясь с каждой секундой, шла конница, и остановить её было нечем.

* * *

Абулхаир-хан ехал в середине среднего потока. Вокруг него на два километра во все стороны растянулось войско.

Духи поднимались у стремян. Всадник подавал вперёд ладонь, и рядом с конём вставало из ничего тело, слепленное магом его сотни: каменные бежали тяжело и низко, вминая солончак, огненные держались выше и оставляли за собой полосы жжёной травы, пыльные не оставляли следа вовсе и различались только по ряби над землёй. Ни один не был похож на зверя целиком. Магу удавалось придать духу лишь часть облика предка: хребет, череп или переднюю половину тела, но и этого хватало, чтобы сражаться.

Позади них скакали люди.

Эта магия была проста, и хан не видел в ней ничего диковинного или жестокого. У каждого мага есть своя стихия, но напрямую против врага он её почти не обращает. Вместо этого он призывает аруаха, духа предка, и создаёт ему оболочку из этой стихии. Дальше дух идёт своими ногами и делает то, что умеет его тело, а маг остаётся в седле и держит привязь. Оболочка стоит магу сил, и в этом весь расход. Разрушение оболочки не убивает духа и не отсылает его обратно: он остаётся без тела, а маг теряет лишь вложенные силы.

Удары принимают на себя духи, отвлекая внимание врага, раздёргивая и сковывая его ближним боем. Степняки почти не несут потерь.

Магии учат в Орде каждого, у кого есть дар, причём учат до уровня Подмастерья; дальнейшее обучение для самых талантливых и умелых оплачивают рода, которым это по средствам. Поэтому в Орде нет магов ниже Подмастерья, но подняться выше этого ранга удаётся немногим. Хан вёл сегодня двенадцать тысяч человек, четверть из них составляли одарённые: большинство Подмастерья, несколько сотен Мастеров, десятки Магистров. Подмастерье держит двух-трёх мелких духов, Мастер до десятка, Магистр до полусотни. Остальные девять тысяч ехали с разнообразным вооружением от винтовки до автомата, готовясь стрелять из-за спин своих духов.

Тех в теснине к этому часу набиралось тысяч восемнадцать, и точнее этого не сказал бы никто.

Доклады с берега шли третью минуту и звучали однообразно.

Караван разбит. Суда вынесло на отмель и на берег, часть переломило. Князь сожжён, защиту над судами сняли. Люди с разбитых судов с трудом выбираются на берег и собираются там в толпу без всякого порядка, а роты с укреплённых позиций бьют по этой толпе.

Оставалось лишь подъехать и добить.

Исфандеяр, шедший в полусотне шагов слева, обернулся и что-то прокричал своим, и в голосе у него слышалось хвастливое нетерпение, которого хан не выносил в молодых. Тогум из правого потока прислал сказать, что его сотни возьмут левее и отрежут противнику путь к воде. Оба торопились добить врага, и хан понимал их нетерпение.

Абулхаиру хотелось иного.

Он вёл сюда двенадцать тысяч не за тем, чтобы стрелять по мокрым безоружным людям на песке. Он шёл помериться силами с человеком, о котором третий год говорит весь свет, и узнать, способен ли его одолеть. Ради этого можно было идти четыреста километров и оставить родной край голым.

Союзники, однако, уже разбили врага и оставили ему работу мясника. Как полководец он был доволен: добыча обещала быть богатой, а потери малыми; к тому же степь могла позволить себе лишь короткую войну. Только самому хану такая победа радости не приносила: добивая беспомощных, своей реальной мощи не проверишь и сильнее не станешь.

Абулхаир-хан отогнал досаду, как отгонял мысли о еде на переходе, и поднял руку, собираясь подать знак прибавить ходу.

Опустить её он не успел.

Магофон на его поясе ожил. Барон говорил коротко, поскольку сам ещё не знал подробностей.

— Суда пустые. Горстка людей, армии нет. Это ловушка.

Хан не переспросил.

Он резко дёрнул на себя поводья, заставив коня забить в воздухе копытами, и всадники стали объезжать его с двух сторон. Потоки шли по теснине между водой и грядой, повёрнутые левым боком и к ней, и к тому, что за ней стояло. Места для быстрого разворота армии здесь не имелось.

Он только успел начать отдавать приказ.

— Что это⁈ — заорал кто-то из нукеров за спиной. — Там!

Смотреть туда было нельзя, потому что солнце било прямо в глаза, но не смотреть было уже невозможно. В слепящем белом свете стремительно увеличивалось тёмное пятно, и разобрать в нём хоть что-нибудь с этой стороны не мог никто.

Со стороны солнца приближалась… гора.