В Шарлоттенбург Клару фон Герсдорф вызвали под вечер запиской, без объяснения повода.

В приёмной дворца её продержали недолго, четверть часа, и всю четверть часа баронесса простояла у окна. Время ожидания во дворцах измеряет не занятость хозяина, а вес гостя, и шкалу эту Клара знала наизусть: четверть часа означает «важно, но не настолько, чтобы бросать дела», полчаса — «мы хотим, чтобы вы немного подумали о своём положении», а сразу принимают только тех, кого боятся. Меру она сочла честной и спорить с ней не собиралась. Окно выходило на внутренний двор, и тот тянулся до Большой оранжереи, и по давней привычке Клара разбирала посадки по видам: лаванда узколистная, за ней шалфей, дальше самшитовый бордюр[1], подстриженный неровно с южного края. Ботаника оставалась единственным её увлечением, не связанным со службой, и садовника, отвечавшего за этот бордюр, ей хотелось найти и хорошенько встряхнуть.

Герцог Альбрехт VII Габсбург принял её в малом кабинете и, отпустив секретаря, заговорил прежде, чем она успела сесть.

— Я позвал вас по крайне деликатной причине баронесса фон Герсдорф, — сказал он. — Я бы хотел, чтобы вы выполнили мою просьбу.

Клара опустилась в кресло напротив и сложила руки на коленях. Левая легла поверх правой, и в свете низкого солнца стало видно, что кисть у неё неживая: реликтовые шарниры с рунной набивкой, работа Сан-Франциско, лучшая из существующих для протезов, и всё-таки не настоящая рука.

Двусмысленность в словах собеседника она отметила сразу. Во дворец подданных вызывают в приказном порядке, а просят в других местах, не имеющих отношения к правителю целого Бастиона; она была его подданной, он её сувереном, и всё вокруг говорило об этом громче любой фразы.

На своём веку баронесса усвоила и другое: «я вас прошу» в устах человека, имеющего право приказать, означает поручение, от которого нельзя отказаться и за которое никто не отвечает. Формула эта удобна настолько, что странно, отчего её ещё не чеканят на монетах.

— У государства есть заботы, которых нельзя решать открыто, баронесса, — продолжил герцог. — Не оттого, что они бесчестны, а потому, что решать их открыто нельзя без лишних жертв, причём среди тех, кто ни в чём не виноват. Бывают и угрозы, под которые не предусмотрены ни статьи законов, ни процедуры; Совет Бастионов их не видит вовсе в силу своей близорукости.

Клара ждала, чем это кончится.

— У Арбитра бывает отпуск, баронесса, — утвердительно добавил он.

— Бывает, — осторожно отозвалась фон Герсдорф, не совсем понимая, к чему он ведёт диалог.

— В отпуске человек волен ехать куда пожелает и заниматься чем пожелает. Совет к этому касательства не имеет, и для такой поездки не нужно ни бумаг, ни приказов…

Здесь Клара начала догадываться, что просьба будет не из серии «скажите честно, что вы думаете о работе моего садовника», и промолчала. Герцог подождал вопроса. Не дождался.

О Казани он заговорил осторожно. Город взял некий симбирский князь, захватил чисто и с наскоку, а великий князь Угрюмский в те дни по всем бумагам сидел у себя дома, решая государственные задачи. Появился только на следующий день, чтобы принять участие в церемонии принесения присяги местных дворян новому государю. Подозревать тут его вмешательство можно сколько угодно, предъявить нечего, и всякий, кто попробует, останется в дураках.

О Саратове и Царицыне он говорил уже иначе, и Клара услышала в его голосе то, чего от берлинского герцога не ждала: нечто похожее на уважение. Платонова позвал союзник, атакованный первым на собственной земле. Великий князь пришёл, разбил напавшего в поле и через день взял его столицу. Придраться нельзя ни к одной строчке.

— Человек, умеющий организовать подобное, опасен именно этим, — заключил герцог. — Не силой — умом.

Вопрос она задала вежливо, но прямо, устав от недомолвок и намёков.

— Почему, Ваша Светлость, Платонов должен умереть?

Слово Габсбург принял без поправки. Он не сказал ни «остановить», ни «поставить на место», не оговорил в принципе никакой просьбы, и Клара отметила это прежде всего прочего.

— Потому что его не должно было быть вовсе, — ответил герцог.

Дальше он вещал долго.

Начал берлинский правитель с Бастиона в Гавриловом Посаде, поставленного на земле, где Бастионов не ставят, и при том без единого разрешения. Его получил лишь задним числом. Разбирал он это обстоятельно: чьё согласие требовалось, кто и когда должен был его испросить, какие статьи и процедуры были нарушены. Последствия он расписал не менее подробно. Порядок, простоявший веками, держится на том, что Бастионов ровно столько, сколько признано сообща; если простить одному, то через поколение их станет столько, сколько найдётся людей с деньгами и дерзостью, и ни один не будет считаться с остальными.

Оттуда герцог свернул к Детройту. Всем миром пытались низвести Абсолюта, а в итоге это сделал Платонов, и видели это все, кто там присутствовал. До той осады угрюмский князь оставался провинциальным владетелем с непомерными амбициями, после неё стал величиной слишком значительной, с которой все остальные вынуждены считаться. Официально нового положения за ним никто не признавал: оно сложилось само, за одну кампанию, и отменить его теперь было нельзя.

Третьим, тем же ровным голосом и в тех же выражениях, он назвал убийство барона Отто фон Липпе-Детмольда.

— Моего вассала зарезали в его собственной спальне, — сказал Габсбург. — Барона подло убили в его собственном поместье несмотря на всю охрану, и, что хуже, сделали это на моей земле. Убийцы его и по сей день безнаказанно ходят по свету. Доказать, что это дело рук Платонова, я не берусь, но знаю это в глубине души, как и вы тоже.

После барона он зачем-то вернулся к Гаврилову Посаду снова и повторил сказанное о порядке ещё раз, другими словами. Словно больная мозоль, этот вопрос не отпускал Альбрехта.

Клара слушала и считала.

Доводов у собеседника набралось довольно, и каждый по отдельности стоял крепко. Беда была в том, как он их складывал: столько раз возвращаться к одному и тому же начинает не тот, кто убеждает собеседника, а тот, кто убеждает себя. На нарушение порядка так не злятся, порядок нарушают каждый год, и герцог всякий раз обходится циркуляром. Барон Отто в этот ряд не помещался тем более: смерть доверенного человека называют иначе и не ставят третьим пунктом после нарушений общеизвестных правил и чужих успехов.

Настоящую причину баронесса поняла не из слов, и потребовалась ей на это одна секунда.

Повторяя про Гаврилов Посад, Габсбург поднял руку и тронул верхнюю пуговицу мундира, не поправляя её, а словно проверяя, на месте ли она, и тут же руку отдёрнул.

Про случившееся в Великом Новгороде Клара знала от многих людей, рассказывавших об этом охотно и подробно. Ещё бы такой позор… Посреди заседания, куда приехал сам герцог, воздух в зале сгустился, подсвечники поехали к середине стола, а ручки потянулись из пальцев тех, кто вёл записи. Берлинский правитель, притянутый к земле собственными пуговицами, поклонился Платонову на глазах у всех глав Бастионов и ничего не мог с этим сделать.

Понимали это все, кто сидел тогда в зале, одинаково. Платонов показал, что железо на человеке слушается его, а не хозяина, и выбрал для этого герцога Берлинского с его мундиром, устроив всё на глазах у полного собрания глав Бастионов. Прямая угроза, вот что это было, и прочитали её все одинаково.

Вот это и являлось причиной для странной фиксации Альбрехта на далёком русском князе, и вслух её не назвал бы никто и никогда.

Уточняющих вопросов после герцогского ответа баронесса не задала ни одного: ни сколько ей предлагают, ни сколько времени займёт дело, ни кто ещё едет. Торговаться она не собиралась, а всё нужное ей уже прозвучало.

Про Платонова она думала последовательно, но вслух не сказала ни слова.

Под Детройтом они стояли плечом к плечу против Абсолюта. Там она и лишилась левой руки: задетая вскользь ледяным лучом Хлада, кисть промёрзла до кости и осыпалась крошкой прямо на снег, чего Клара первые полминуты даже не заметила. Медаль Двух Огней им обоим также вручали в один день, по итогам одной кампании и из одних рук.

Благодарности она к нему не испытывала и не считала это недостатком. Оценивала она его по работе, без поправок на прошлое и без скидок на пролитую вместе кровь. Он держал строй, когда строй держать было незачем и проще было отойти. Он вёл в бой чужих людей, не своих, и берёг их лучше многих командиров, отвечающих за собственных бойцов. Ради чего именно все рискуют собственными жизнями, он говорил вслух до боя, а не после отделывался банальными пошлостями. Прочие генералы узнают цифру убитых из сводки потерь и тогда же придумывают ей оправдание. За двадцать пять лет службы баронесса видела в поле почти всех, кого стоило видеть, и похожих на Платонова набралось меньше полудюжины.

Про себя баронесса произнесла определение простое и служебное: боевой товарищ. Друзей у неё не было вовсе, союзы заключают государства, а коллегами она презрительно звала тех, с кем не стояла под огнём. Никому не говоря об этом, Платонова она считала своим.

Перед ответом Габсбургу стоило всё взвесить, и баронесса так и сделала, ведь к таким просьбам нельзя относиться легкомысленно, не просчитав последствия наперёд.

Просил не посторонний, а тот, кому она присягала и в чьих землях стоял её дом. Жалованье и отряд Арбитров от герцогской подписи не зависели вовсе: тех содержат все Бастионы сообща и управляют ими тоже сообща, и служба эта тем и хороша. Зависело другое, и значило оно даже больше. Место фон Герсдорфов в берлинском высшем свете зависело во многом от герцогской милости, а после смерти старшего брата она осталась старшей в роду, и отвечать за их род было теперь некому кроме неё.

Согласие стоило бы ей немногого, а принесло бы изрядно. Габсбург услуг не забывал и расплачивался за них щедро, причём всем сразу: властью, богатством, положением в свете. Ничего этого он вслух не назвал, и надобности не возникло: цену такой работы оба знали и без всякого прейскуранта.

За отказ пришлось бы платить иначе, и вся неприятность заключалась в том, что цену его нельзя было назвать заранее. Опалы не последовало бы, места в отряде герцог её лишить не властен, а началось бы мелкое и неоспоримое вредительство: бумаги, ходящие месяцами вместо недель, ходатайства с ответом много позже срока, приглашения на балы и званые ужины, однажды переставшие приходить. Легло бы это не на неё одну, а на весь род, и предъявить по такому счёту было бы нечего и некому, потому что делал бы это не герцог, а начальники отделов, безо всякого распоряжения, по одному чутью на перемену ветра.

Против прямой выгоды у неё нашлись два довода. Ступенью Платонов превосходил её, а в бою между магами даже одна ступень значит немало; сверх того он делал в бою вещи, которых она прежде не видела никогда. Даже покойный Велеславский, чертовски опытный металломант, не удивлял её так сильно. Себя баронесса оценивала так же трезво, как чужих, и в этом раскладе выходила неудобная правда: сойдись они всерьёз, исхода она предсказать не бралась. Соглашаться на дело, в котором не можешь поручиться за собственную победу, разумно лишь тогда, когда деваться некуда, а в угол её пока что не зажали.

Второй довод весил даже больше первого. Платонов не сделал ей ничего плохого: дороги не переходил, людей её не трогал и ни её саму, ни Берлин не оскорбил настолько, чтобы за это стоило убивать. Вражда была не её, и делать её своей за расположение сюзерена баронесса не стремилась.

Оставалось приложить оба довода к тому мерилу, которым Клара пользовалась, когда иной расчёт не давал ясного ответа. Честь была для неё не убеждением и не украшением, а обязательством, которое человек берёт на себя сам и с себя же за него спрашивает; этому её учили с детства, и за сорок с лишним лет она не нашла правила лучше. Согласиться означало выступить против него ради неочевидной выгоды и оправдываться потом трезвым расчётом. Отказать означало заплатить самой, положением и годами тихого неудобства, и без стыда смотреть себе в глаза в отражении.

Отказ был честнее, и на этом баронесса считать перестала.

Отказывая своему правителю, следовало обойтись без дерзости и без бунта, а для этого требовалось сперва выяснить, оставил ли герцог ей право отказывать вообще.

Второй свой вопрос за вечер баронесса задала так же ровно, как первый.

— Это приказ, Ваша Светлость?

Габсбург помедлил с ответом. Скулы у него отвердели, и зубы скрипнули.

— Просьба, — сказал герцог.

Надавить он мог одним-единственным способом, и она заранее знала, чего это ему будет стоить. Архимагистров в Берлине трое. Второй всю жизнь просидел над артефакторикой и в поле не годился вовсе. Третий герцогу не подчинён и присяги ему не давал: у него своё дело и своя цена, его можно нанять, но нельзя ему приказать. Из троих в распоряжении Габсбурга состояла она одна, и знали это оба. Пойди герцог на принцип и обрати просьбу в распоряжение, она в тот же месяц ушла бы под руку Гамбурга, Франкфурта или мюнхенской герцогини, и ушла молча, потому что предупреждать дважды не в её привычках. Берлинский Архимагистр во главе отряда Арбитров — одна из тех немногих вещей, которые дают Прусской Конфедерации вес на любом серьёзном мероприятии. Потеря такой фигуры ударит не по армии, армия останется, а по имени, причём на годы вперёд.

Всё это герцог несомненно сосчитал сам и получил тот же итог.

Так или иначе, слово было сказано, и Клара им воспользовалась.

— Мне жаль, Ваша Светлость. Этой просьбы я исполнить не смогу, потому что этого не позволит моя честь.

Форма вышла безупречно почтительной, но по существу отказ не допускал возражений.

Лицо у герцога не изменилось, изменился взгляд, и Клара увидела в нём не гнев, а обещание запомнить её решение надолго.

Ответ на это у неё нашёлся прямо в моменте.

— «Честь не выбирают, когда она удобна; её берегут, когда она мешает», — произнесла баронесса, склонив голову. — Это сказал ваш прадед, Ваша Светлость. Я ношу эти великие слова в сердце с юности.

Слова действовали сразу с двух сторон. Отвергнуть их значило отречься от собственного предка вслух, а Габсбурги от своих не отрекаются даже наедине. Потребовать же от неё поступиться честью означало заставить нарушить то, что в этом самом доме объявлено правилом, и никакая герцогская власть не давала права на такое требование. Отказ её тем самым переставал быть упрямством подданной и делался послушанием тому дому, которому она присягала.

Ни одного из своих настоящих доводов баронесса герцогу так и не открыла. Разговор после этого продолжался ещё минуты три, из вежливости, и её отпустили.

Вернувшись домой, Клара взялась за магофон.

Обзванивала она своих Арбитров, одного за другим, и говорила коротко, по-деловому: приходил ли кто-нибудь на этой неделе, не предлагали ли частной поездки, не спрашивали ли про отпуск. Зачем ей это, баронесса не объясняла никому, и никто не спросил.

Токугава ответила, что нет, и, не переводя дыхания, перешла к делу, которое считала куда более важным.

— Клара-сан, я нашла бумагу, которая не мнётся!

— Поздравляю.

— Я вам привезу целую пачку!

— Не надо! — с толикой страха отозвалась немка, привыкшая, что от племянницы сёгуна можно ждать чего угодно.

Бхатт коротко подтвердил, что к нему не обращались. Аль-Хаттаб сказал «нет», помолчал и спросил, следует ли ему чего-нибудь ждать; ему было сказано, что нет. Висконти отпирался с профессиональной обидой в голосе: маркиз считал себя лучшим кандидатом на любое грязное дело и оскорблялся не тем, что дело грязное, а лишь тем, что его не позвали.

— Вещи собирать? — спросил Хауглунд, дослушав вопрос до конца.

— Нет.

— Уже собрал, — зачем-то ответил исландец.

Уртадо и Диалло и вовсе не поняли сути вопроса.

Последним она набрала Париж.

* * *

Увидев на экране, кто вызывает, Реми де Монтескьё понял, о чём пойдёт разговор, ещё до того, как принял вызов.

Барон третий час сидел над остывшим ужином, так и не притронувшись к тушёной оленине, и собранный слугами саквояж давно стоял в прихожей.

— Приходили, — сказал он вместо приветствия. — Да. Я еду.

Врать ей он не стал, да и не сумел бы: Клара фон Герсдорф командовала им далеко не первый год и фальшь слышала по длине паузы, а не по словам. Честному человеку в его положении оставалось лишь сознаться сразу и не позориться.

По своему обыкновению, спрашивала она прямо и задала три вопроса: кто приходил, что обещали, чем взяли.

Она имела полное право спрашивать: они служили в одном отряде, ходили в одни и те же места и прикрывали друг другу спину, и такие вопросы товарищи задают не стесняясь.

Барон не отшутился, не соврал и не увёл разговор в сторону, а просто не ответил, и пауза вышла долгой и тяжёлой. Человека, всегда трепавшего языком по поводу и без повода, эта тишина выдавала полнее любого признания, и Монтескьё знал, что командир поймёт её правильно.

Поймали его на крючок дважды, и первый раз это случилось десять лет назад.

Тогда на дуэли дрался его близкий друг, которому выпала дуэль с наследником из рода де Ришелье, а этот род в Париже поминают вполголоса, потому что даже у стен есть уши, а этой семейки весьма длинные руки. Проигрывал друг с первой минуты, хотя бился отважно. Реми стоял в двадцати шагах среди прочих зрителей и видел всё с самого начала.

Защитный барьер противника он погасил, не думая, за половину удара сердца. Наследник оказался уязвим, поймал ледяное копьё грудью и умер прямо на песке, не успев понять, что же произошло.

Скрыть случившееся было невозможно, и барон понимал это уже тогда, когда подавлял чужую магию. Эфиромантию не спрятать: щит, сжигаемый диковинным бледно-голубым пламенем, виден каждому, кто умеет смотреть, а наблюдать за дуэлью пришло полторы сотни человек, и добрая треть зрителей была магами. Через час в городе знали и что случилось, и чьих это рук дело.

Род погибшего собирался убить Реми и убил бы непременно, потому что за такое вырезают целые рода и никаких других решений не рассматривают.

Спас его герцог Хильдеберт. Дело он замял, а к родне убитого съездил сам и о чём-то с нею договорился; о чём именно, барон так и не узнал. Знал он только результат: род отступился, дело закрылось, а сам Реми через полгода получил назначение в Арбитры, с которого началась его карьера.

Всё, что было в его жизни после того вечера, стояло на герцогском заступничестве: имя, чин, служба и сама возможность ходить живым под солнцем. Подкупить его никто никогда не пробовал, потому что понимал бесперспективность этой затеи. Он принадлежал Меровингу с потрохами… Сегодня герцогу хватило одной фразы, чтобы напомнить, кому барон обязан своей жизнью.

Второй рычаг был свежим, и от мысли о нём Монтескьё корёжило.

Младшего брата в прошлом году втянули в заговор против Меровинга. Заговор раскрыли осенью, доказательства собрали за зиму, и лежат они теперь в герцогской канцелярии, аккуратно подшитые. Прочих заговорщиков осудили ещё весной: одних отправили на плаху, других в вечную ссылку. Делу против брата ход не дали…

Самое скверное барон понимал сам и без подсказок. Мальчишку подставили слишком вовремя, чтобы это оказалось случайностью: ровно тогда, когда в Париже принялись считать, чего стоит великий князь Угрюмский. Доказать он не мог и этого.

Отговорить его командир попыталась одной фразой, потому что больше одной на такие дела не тратила.

Он хорошо её понял и был согласен с ней целиком, от первого слова до последнего. Ответить ему было нечего.

Слушая её, он понял то, чего Клара из Берлина видеть не могла. Внутри отряда слово баронессы было законом, и никто, включая Совет, этого закона ни разу не оспорил. Однако сейчас Монтескьё действовал не как её подчинённый: в отпуск он ехал по частному делу, поэтому запретить поездку она не могла. Барону хватило воображения представить, каково ей сейчас, и от этого стало совсем скверно.

Разговор кончился ничем, и оба это понимали, когда обрывали связь.

Собираясь, Монтескьё решил для себя, как будет воевать: решение далось легко.

Сражаться изо всех сил он не станет, и славы искать тем более: слава в этом деле пахнет так, что после неё не отмоешься. Он сделает ровно то, что ему поручат, потому что обязан, и постарается не сделать ничего сверх необходимого и не убить ни одного лишнего человека.

О Платонове барон думал без ненависти и без азарта. Однажды они стояли на одном поле боя, и он помнил, как тот работал. Человек был хороший, насколько это слово вообще применимо к людям в их ремесле, и убивать его Реми совершенно не хотел. Заглушить — дело другое. Гасить чужую магию он умел лучше всех, кого знал по обе стороны океана, и именно этого от него и потребуют.

Последняя мысль была короткой: сегодня пришла пора снова платить по старому долгу, что никогда не будет погашен…

* * *

Третью попытку остановить меня законным путём Меровинг и Габсбург сделали в последнюю неделю августа, и на сей раз повод у них был, казалось бы, беспроигрышный.

Бастиону запрещено начинать войну против княжества. Армия Угрюма подошла по Волге к самой границе Астрахани, подошла открыто, и это видел всякий, у кого имелись глаза и карта. Требование прозвучало прежнее: признать нарушение и санкционировать применение Арбитров.

Спорить я не стал и оправдываться тоже. Согласился, что иду на Астрахань с армией и что останавливаться не намерен, а затем поставил вопрос иначе. Речь шла не о том, нападаю ли я, а о том, когда эта война началась и кто её начал.

Заготовку я держал с весны и выложил в два приёма.

Сначала я предъявил пленных, взятых с оружием на моих судах и возле них, среди которых оказался астраханский капитан береговой стражи Звягин. Весной они жгли наливные баржи с моим грузом, топили буксиры и убивали людей на реке. Приказ свой они получали не от князя, а от генерала, и в этом была слабость их, как доказательства, но…

Затем я предъявил бояр Тарбеева, Бекетова и Жильцова, взятых живыми при нападении на конвой, вёзший тех самых арестантов. Они были дворянами и магами, а не какими-то там ватажниками; маг ранга Магистра в разбой не ходит и на дело отправляется только по слову своего государя, и это понимает всякий, кто когда-либо командовал Боярским ополчением. Под клятвой все трое показали одно и то же: князь Вадбольский направил их лично и приказал напасть на суда Платонова, не оставив в живых никого, включая пленных астраханцев.

Дальше обвинение перевернулось само, без моей помощи.

Войну начала Астрахань, не объявив о ней, и вела её чужими руками, нападая на торговые суда. А князь, приказавший перебить собственных подданных, чтобы те навсегда замолчали, потерял в тот день последних, кто мог бы в за него заступиться.

Совет глав Бастионов герцогам отказал. Постановление о начале волжского конфликта записали коротко и без изящества: военные действия на Волге считать начатыми Астраханью, действия Угрюма признать продолжением обороны, в применении Арбитров отказать. Формулировку я велел перепечатать через газеты Суворина для самых одарённых.

Любопытно, что заседание шло вяло. Меровинг говорил коротко и сухо, Габсбург почти не говорил вовсе, и в обоих не было того упрямого огня, с каким человек отстаивает дело, в которое верит.

Люди, дважды проигравшие одно и то же голосование, в третий раз выступают либо со свежим козырем, либо вовсе не затевают нового спора. У этих не было ни козыря, ни желания его искать, и всё их поведение говорило об одном: выиграть им было не нужно, нужно было занять меня на неделю, то есть заставить вызвать юристов, поднять бумаги, свезти в Новгород пленных, выступить самому и потратить на всё это то самое время, которого перед войной не хватает всегда.

Законный путь для них закрылся публично, на глазах у всего Совета. Зачем им понадобилась эта неделя, я пока не знал, а ответ, похоже, ждал меня в дельте Волги.

* * *

Коршунов позвонил в девятом часу вечера, и я расстелил карту на всю столешницу в своей каюте прежде, чем он начал говорить. Углы я придавил чем попало: кинжалом, чернильницей и двумя книгами, а магофон положил сверху, на самую дельту.

— Начну с юга, Ваше Высочество, — сказал он. — Оттуда веселее.

Веселья я на карте что-то не увидел.

К астраханской дельте со всех сторон сходились войска, и Родион перечислял их по порядку, а я вёл карандаш по карте следом за ним. Ополчение Младшего жуза Казахской Степной Орды шло тремя потоками во главе с самим Абулхаир-ханом. Из бейликов двигались четыре янычарских коша. Следом шли дели, которых начальник разведки назвал буйными бандитами и был в этом совершенно прав, отдельно нанятые хавасы и мелкие вольные отряды, которых на юге всегда в избытке и которые идут за деньгами куда угодно. Завершали список ратные компании двух герцогов. За всем этим стояли деньги Берлина и Парижа, судя по скорости сборов, немалые.

— Вот и весь список, — закончил Коршунов. — Вороньё слетелось со всей округи, а вот пировать ему не придётся, верно я говорю?..

— Ага, подавятся нами, Родион. Никого не забыл?

— Бессмертных, Ваше Высочество. Впрочем, они, говорят, ещё торгуются, так что могут успеть только к шапочному разбору.

Бессмертными называли остатки персидской гвардии после того, как Персия раскололась на отдельные сатрапии. Подразделение сохранило имя, выучку и цену, а нанимателя с тех пор меняет каждый сезон.

Даже если добавить персов, картина складывалась ясной, и меня это, как ни странно, успокоило. Когда знаешь всё, что идёт на тебя, остаётся только планировать контрмеры; хуже, когда в углу карты остаётся пустое место.

Слушая его, я припомнил разговор двухдневной давности, показавшийся мне тогда странным.

Звонил хан Джеванширов лично и без предупреждения, чего за всё время наших дел не случалось ни разу. Речь его уложилась в полторы минуты и не содержала ни одного лишнего слова: через бакинский портал в последние дни прошли несколько крупных групп хорошо вооружённых людей, все с грузом и с тяжёлым снаряжением, и все до единого сели на суда до Астрахани.

Кто это был, хан не назвал.

Дружеского в этом звонке не было ничего, и обманываться я не стал. Хан рассудил просто, и я разгадал ход его мысли в первые минуты. Люди прошли через его ворота несколькими днями раньше, а позвонил он только теперь, когда моя собственная разведка или уже получила доклад о случившемся, или вот-вот получила бы. Выходило, что сообщил он мне то, что я и без него узнал бы со дня на день, и услуга эта не стоила ему ровно ничего. Зато в моих глазах Ибрагим Фаридович числился теперь тем, кто предупредил, и если однажды придётся отвечать за чужие полки, прошедшие его порталом, оправдаться ему будет много легче. Расчёт был торговый, а не союзнический, и от торговца я такое принимал без удивления.

Рапорты Тайного приказа точь-в-точь совпали со сказанным ханом и добавили то, чего Джеванширов не называл. Обе ратные компании были отозваны с Африки и переброшены порталом, потому что своим ходом они шли бы до Каспия два месяца.

Это целиком меняло картину. До сих пор участие герцогов измерялось слухами и тайным финансированием моих врагов, то есть не измерялось никак. Теперь оно измерялось числом людей, сошедших на астраханский причал.

— Про Железных псов у меня есть отдельная папка и потолще, — предупредил Коршунов. — И сразу оговорюсь, откуда сведения, чтобы вы меня после не спрашивали.

Добывать их, по его словам, почти не пришлось. Компания живёт заказами, заказчику нужна витрина, и потому материалы о своих победах она публикует в Эфирнете сама: годовые отчёты, снимки, названия взятых объектов, имена довольных заказчиков-концессионеров. Разведке остаётся сверить хвастовство с фактами. Факты хвастовство подтвердили.

— Не армия, — сказал начальник разведки. — Предприятие. И устроено как батальон.

Всего тысяча двести человек: семь рот по полтораста бойцов и полтораста человек обслуги, включая медиков, инженеров, транспортников, ремонтников и снабженцев. Роты умеют работать порознь и подолгу обходятся без связи с начальством, зато без собственного снабжения компания не воюет никогда и ни при каких обстоятельствах.

— Теперь маги, и тут стоит обратить внимание.

Магический корпус насчитывал около сорока человек. Основу его составляли Мастера, кроме них служили двенадцать Магистров, а во главе стоял Архимагистр.

Для сравнения у князя Хованского на пять тысяч солдат приходилось одиннадцать магов, из них трое Магистров, и войско это в Содружестве считалось серьёзным. У Железных псов одних Магистров больше, чем у покойного царицынского князя было магов вообще.

Специализации при этом оказались прикладными, а не дуэльными: пироманты работают по площадям, геоманты кладут дороги, ставят укрепления, аэроманты осуществляют разведку и атакуют с недосягаемой высоты, целители сидят в каждой роте, а артефакторы работают с экипировкой и снаряжением. Ратная компания заточена не под полномасштабные сражения стенка на стенку, а под то, чтобы захватить землю и на ней закрепиться.

— И про Африку, Ваше Высочество. Отмахнуться от неё соблазн большой, а отмахиваться нельзя.

Рассказ про африканские пустоши занял у него минут десять, и слушать это на ночь глядя детям бы не стоило.

На всём континенте лишь несколько городов способны переждать Гон за стеной и под куполом, а Бастион и вовсе один: Александрия. Прочие встречают волну с тем, что нашлось под рукой, и потому смертность зашкаливает. Край, устроенный так, куёт людей себе под стать: мягкие не доживают до второго Гона. Остаются лишь те, кто считает любую жизнь расходным материалом, в том числе собственную.

Я знал, о чём речь. Тысячу лет назад ровно так жили на моей родине в лесах, которые теперь зовутся Шведским Лесным Доменом, и мою семью когда-то выковал такой же край.

Отсюда следовало и всё остальное в докладе. Часть тамошних общин пошла кланяться Бездушным, как кланялись им в древности и у нас, до Бастионов и до всякого порядка, и это поклонение принесло с собой людоедство и прочую мерзость. Часть взялась за магию, которую в Содружестве держат под запретом: кровавые обряды, вытягивание души из живого пленника ради силы заклинания. Твари и растения, убивающие человека за сутки от одного прикосновения, — тоже влияние Бездушных, только проявленное там иначе, чем у нас.

Наёмники гибнут в этих местах десятками за один штурм, и это считается нормальной ценой. Оттуда возвращаются другими людьми, и в Содружестве это знают отлично: через такое прошли Велеславский и Крамской. Последнего я убил сам и до сих пор помню, чего мне это стоило.

Всё это важно было знать потому, что объясняло, кто именно пришёл за нашими головами. Перед Угрюмом вскоре встанут люди, для которых такая война была делом всей жизни, а не редким выходом из гарнизона. Коршунов не стал смягчать это в докладе ни на слово и правильно сделал.

Персоналий он назвал три.

Первым значился владелец и глава компании, барон Освальд фон Редерн, гидромант ранга Архимагистра. В Астрахань он отправлялся лично.

Вместе с Абулхаир-ханом Архимагистров против меня в этой войне набиралось двое. Во всех прежних войнах против меня выходил лишь один Архимагистр: Гранд-Командор Конрад фон Штауфен, которого я убил своими руками.

Происхождение начальник разведки выделил особо, и я понял почему. Фон Редерны — древний род, чьё дворянство прослеживается с четырнадцатого века, а старший брат Освальда, Эренрайх фон Редерн, маркграф Бранденбургский, что даёт братьям определённую автономию. Перед нами был не подрядчик, выбившийся из низов, а высшая аристократия, держащая ратную компанию как родовое предприятие, наравне с землёй и рудниками.

Гидромантия объясняла и африканский успех, и цену услуг компании. В сухих землях вода дороже золота, и человек, распоряжающийся ею на десятки километров вокруг, решает исход кампании до первого выстрела.

Я прекрасно представлял себе возможности такого противника. В ранге Архимагистра барон меняет свойства всей воды в округе разом, и держится это часами. Вода под его властью встаёт твёрдой, как камень, густеет до смолы или перестаёт держать суда, и тогда они проваливаются, словно в пустоту: его лодкам дорога есть везде, чужим нигде. Воду он творит из ничего и разом на несколько квадратных километров обрушивает её иглами под давлением, пробивающими доспех. Поперёк русла он ставит воронку, глотающую суда целиком. Сводит парные валы с силой пресса и одновременно создаёт сотни таких тисков, а для пехоты среди проток и камышей хуже этого нет ничего.

Африканские успехи Освальда бумаги Родиона описывали глуше. Дважды он брал осаждённую территорию, не подходя к её стенам: уводил подземные воды вглубь, и колодцы на сорок километров пересыхали за неделю. Ещё трижды дрался в поле всерьёз, и все три раза противник переставал существовать как войско в тот же день.

Отдельно Коршунов отметил, что герцог не может приказывать фон Редерну. Компания не входит в берлинскую армию, а барон не принадлежит к числу подданных, обязанных служить; он брат маркграфа и хозяин собственного дела. Значит, его купили…

Вторым шёл полевой командир, оберст Бертольд Кирхнер. Ему за пятьдесят, прежде он служил в армии и не выказывает ни тени фанатизма. Считает потери, сроки и деньги, попусту не геройствует и на убой бойцов почём зря не ведёт.

— Управленец, стало быть, — сказал я.

— Хуже, Ваше Высочество. Хороший управленец.

С фанатиком было бы проще.

Третьим значился квартирмейстер Йозеф Кемпф, начальник снабжения, фигура неприметная и самая важная. Вся кампания держалась на устроенном им подвозе ресурсов.

— А теперь слабости, — сказал Родион Трофимович, и в магофоне зашелестела перевёрнутая страница. — Ради этого я вас и мучил.

Их он назвал шесть, одну за другой, и ни одна не сводилась к тому, что противник плох.

Род войны у них другой. Они мастера жестокой малой войны и удержания захваченного, и в этом им нет равных. Генерального сражения против регулярной армии, с тяжёлой артиллерией, единым командованием и массой магов, работающих по общему плану, у них не было ни разу. Умение есть, опыта нет.

Драться без перевеса они отвыкли. Африка растит людей жёстких и выносливых, а вот тяжёлую технику там взять негде: нищему краю её не на что купить и не из чего сделать. Против них выставляли только массу людей, готовых умирать, и год за годом компания оказывалась сильнейшей стороной уже благодаря одному вооружению. Привычка эта въелась глубже любой выучки, а под Астраханью перевеса у них не будет впервые за всё время.

Снабжение у них завязано на чужой портал и чужие суда, то есть на Баку и на Волгу. Своего в этой цепи у них нет ничего.

Они наёмники, а не кадровые военные. Пытаться перекупить их бессмысленно: профессионалы дорожат репутацией, и тот, кто однажды продался, больше нигде не получит контракта. Ломать их надо последствиями: у всякого контракта есть порог допустимых потерь, есть ограниченный срок и есть оговорка о том, что происходит при неплатеже со стороны нанимателя.

Более того, каждый убитый Магистр для них потеря невосполнимая. Армия может лечь наполовину и остаться армией, потому что за князем стоят земля и дворянство, и он наберёт новых людей. Компания устроена иначе: она существует ровно до тех пор, пока способна взять заказ, а заказы ей дают под её боеспособных Магистров, составляющих главную силу. Потеряв треть магического корпуса, Псы не просто лишатся части силы, а перестанут быть компанией того уровня, за который им платят. Фон Редерн дорожит своими людьми, и Африка научила его не только драться, но и вовремя отступать.

Оставались соседи. Степняков и наёмный сброд Железные псы терпеть не будут, а воевать им придётся рядом, что скажется на слаженности действий. Возникнет та же беда, что у янычар с дели.

Я отступил на шаг и хмыкнул.

— Родион, понимаешь, что здесь собралось?

— Понимаю, Ваше Высочество, — осторожно ответил он, явно не понимая.

— Против Мурома, Ярославля, Костромы и того же Царицына нам пришлось биться с княжескими армиями, большими и скверно управляемыми, но управляемыми: приказ в ней отдавал один человек. И про них мы знали всё ещё за неделю до боя, — я провёл ладонью над дельтой. — Здесь одного княжества нет вовсе. Здесь половина юга и половина степи, сведённые в одно место на чужие деньги, и командовать ими будут пять разных человек, ни один из которых не подчинён другому. Этим нужно воспользоваться.

— Так точно, — отозвался Коршунов и замолчал, оставив последнее слово мне.

Я долго не отвечал.

За каждой войной, которую я вёл прежде, стоял тот, кто её начал, и цель у него была понятна: земля, месторождение Сумеречной стали, дорога, обида. Здесь финансировали двое, которым не нужно ничего из перечисленного. Астрахань им даром не сдалась: до неё полконтинента чужой земли, и удержать дельту они не сумели бы, даже если бы взяли её завтра.

Значит, деньги платили не за Астрахань, а за нечто иное. Например… за то, что покажет война: сколько солдат способен выставить Угрюм в поле и за сколько дней, чем накормит и вооружит эту армию, как именно будет сражаться и какие покажет тактические решения, как поведёт себя княжество, когда воевать придётся не одну неделю и не в одном месте. Такие вещи хотят разузнать не из пустого любопытства, а чтобы прикинуть, хватит ли собственных сил.

— Они готовятся, Родион, — сказал я наконец. — И Астрахань — это лишь предлог, она им нужна как полигон. На нём они проверяют Угрюм на прочность перед собственным походом.

Начальник разведки возражать не стал.

Я вернулся к карте. Выходило, что рассчитывать теперь надо не на одну войну, а на две, и вторая обещала быть гораздо крупнее первой.

Для второй пока не хватало данных, зато первая лежала передо мной на столе, разложенная и посчитанная до последнего коша.

— Итак, Родион, — проговорил я. — Вот как мы будем воевать…

[1] Самшитовый бордюр — это низкая, аккуратно подстриженная живая изгородь из вечнозеленых кустарников самшита.