Дождь над Версалем шёл третий день, и парк под окнами кабинета почернел от воды.

Герцог Хильдеберт VIII Меровинг ждал соединения, стоя у окна. В голове его крутились две даты, и обе означали поражение: дважды главы Бастионов сходились, чтобы поднять Арбитров против великого князя Угрюмского, и дважды он выходил сухим из воды.

Законный ход был испробован и оба раза кончился ничем, поэтому настало время пойти иным путём.

Куда хуже было другое, хотя герцог признавался в этом лишь самому себе: он не знал, чего стоит Платонов. Последний раз Угрюм сходился с равным себе в войне против Ярославля и Костромы, а всё случившееся позднее в Париже считали усобицами, в которых против великого князя не выходил никто крупнее мелкого воронежского князька с дружиной. Ни одна армия не заставила его выложить на стол всё, что у него есть. Был, конечно, Абсолют, но глупо равнять Бездушного с человеком. Значит, настоящей мерки не существовало, а идти против человека с неизвестными возможностями Хильдеберт считал занятием для безрассудных игроков, к которым он себя не причислял.

У ювелиров на такой случай есть простое правило: прежде чем пускать металл в работу, с него снимают пробу. Пробу следовало снять и здесь, причём чужими руками, потому что за открытое вмешательство Парижа совет глав спросил бы строже, чем за два проваленных голосования.

Подходящий человек объявился сам и на редкость вовремя.

Услышав от секретаря, что Берлин на линии, Меровинг вернулся к столу. Магофон зашуршал.

— Я вас слышу, — отозвался Альбрехт тяжёлым голосом.

Справа щёлкнула вторая линия.

— Астрахань, Ваша Светлость, — доложил секретарь и вышел.

— Ваши Светлости, добрый вечер. С вами говорит князь Аксентий Вадбольский. Благодарю, что согласились меня выслушать. Ваше внимание делает мне честь.

— Добрый вечер, князь, — сухо ответил Меровинг.

Вадбольский оставил Габсбургу время для ответной любезности, но Альбрехт промолчал, и князь так же учтиво перешёл к делу.

— Княгиня Одоевская дала мне понять, что крах Платонова, нашего общего врага, вам обоим не безразличен, — начал он. — Иначе я не стал бы отнимать у вас время.

Дальше он изложил своё положение коротко и по-деловому, будто читал сводку. Денег он собрал больше, чем рассчитывал, и соберёт ещё. Хорошего боеспособного войска, способного дать отпор наглому мальчишке, у него нет. Единственное войско, которое можно серьёзно усилить его за деньги, стояло на Кубани: вольные казаки, никому не подданные и никому не обязанные. Однако с поездки он вернулся и без отказа, и без согласия. Зная кошевого атамана, тот протянет с ответом до последнего, потому что промедление ему выгодно — оно позволит задрать цену его бойцов ещё сильнее.

Хильдеберт отмечал про себя, что слово «казаки» астраханец растолковал отдельно, словно боялся, что слушатели его не поймут. Француз был уверен, что Альбрехт сейчас внутренне скрипел зубами. Ненужных пояснений тот не любил, усматривая в них недооценку собственного интеллекта.

— Значит, наш общий друг ищет войско, а не безопасную гавань, — произнёс Габсбург, обращаясь не к астраханцу, а к Меровингу. — Тот, кто ищет войско, уже решил драться. Это хорошо.

— Решить и выдержать — разные вещи, Альбрехт. Меня больше занимает, хватит ли уважаемому князю решимости дойти до конца.

— Спросим?

— Зачем? Он ответит «да». В его положении иначе не отвечают.

Магофон донёс медленный вдох Вадбольского. Хильдеберт не сомневался, что князю неприятно слушать, как его обсуждают в третьем лице, будто его нет на линии. Однако астраханец не вмешался: суетливый начал бы перебивать, обиженный отключился бы, а этот сидел за три тысячи километров и терпеливо ждал, чем кончится обсуждение его самого. Ни одного оскорбления при этом не прозвучало. С ним и не думали обходиться грубо, его просто оценивали вслух, как вещь перед покупкой.

— И ещё одно: не бросит ли он всё на полпути, — голоса Габсбург не понижал. — Робкие духом иногда садятся на теплоход и просыпаются в Персии.

— Уходят те, кому есть куда уйти. У князя Вадбольского в дельте лежит всё, что составляет ценность: порт, промысел, дом, дети. Отдельно от Астрахани он не князь, а пожилой господин с чемоданом.

— Тогда он будет драться, — согласился берлинец.

— Слабый князь в Астрахани долго не продержался бы. Уважаемый князь до сих пор на месте, и этого мне достаточно, — Меровинг наконец отвернулся от окна. — Степная орда, Восточный каганат и собственные купцы испытывают его на прочность не первый год. Я склонен считать, что решимости хватит.

— Хорошо, — Габсбург сдался быстрее обычного. — Князь Вадбольский, мы дадим вам денег.

Названная Хильдебертом сумма вдвое превышала всё, что Аксентий Евдокимович вытряс из должников за три недели разъездов.

На линии стало тихо.

— Что вы хотите взамен? — астраханец выговорил это медленно.

— Войну.

— И?

— И ничего больше, — Меровинг поднял бокал с водой и посмотрел сквозь него на свет. — Ни доли в порту, ни вашей земли, ни торжественных клятв, ни компенсации после победы. Воюйте на здоровье.

Собеседник ответил не сразу, и осторожность Вадбольского понравилась Меровингу: князь понимал, что деньги без условий предлагают неспроста.

Причина была проста, но вслух её называть не следовало. Условия ставят тому, кто, по расчёту, доживёт до их исполнения. Во всех исходах, которые просчитал Хильдеберт, Вадбольский погибал раньше, чем наступало время выполнять условия, поэтому ставить их не имело смысла. В этом состояла вся щедрость Парижа и Берлина.

— Тогда я скажу, как намерен ими распорядиться, — голос в магофоне окреп. — Дельта устроена так, что большие суда могут войти в неё лишь по нескольким рукавам. Я запру эти рукава, поставлю там флот, укреплю город и буду ждать. Осада ему обойдётся дороже, чем мне оборона.

— Вы собираетесь обороняться, — Габсбург выговорил это с интонацией врача, называющего диагноз. — Против него оборона не помогает.

— Объясните.

Объяснил Меровинг, потому что берлинец никогда не растолковывал подобных вещей.

Людей у Платонова больше, денег больше, а время работает на него, и он умеет использовать это преимущество. Всякий, кто запирается за стенами, отдаёт противнику инициативу: осаждающий сам выбирает участок для удара, время штурма и продолжительность блокады. Платонов умеет пользоваться такой свободой как никто другой. Посмотрите хотя бы на Муром, Минск или Казань. Вот и выходит, что сидящий в осаде проигрывает не в день штурма, он проигрывает в тот день, когда сел. Значит, бить нужно самому, и бить первым, а для этого нужно втрое больше людей, чем есть у Астрахани.

Хильдеберт не имел прямых доказательств, что именно Платонов ответственен за захват Казани, но чутьё подсказывало, что не просто так угрюмский правитель появился там в момент присяги дворян новому князю.

— Втрое, — мрачно повторил Вадбольский. — Где я возьму втрое?

— У тех, чьи войска уже собраны и простаивают без дела, — Хильдеберт постучал ногтем по краю магофона. — У жузов Казахской Степной Орды, у янычарских кошей в бейликах, у ватаг помельче, которых на юге кормится десяток.

— Степь?

Переспросил Аксентий Евдокимович с интонацией человека, впервые задумавшегося о такой возможности. Совет был полезным, но одновременно направлял Астрахань по нужному герцогам пути. Князь услышал заботу о союзнике и не заметил скрытого расчёта.

Меровинг откинулся в кресле, довольный собой. Ход выходил вдвойне удачным. В одном англичане всегда были правы: лучше всего воевать так, чтобы самому платить золотом, а остальных заставлять платить кровью. Степь даст Вадбольскому войско, а Платонову придётся расходовать людей и магов, чтобы это войско разбить.

Сейчас Орда напрямую Парижу не угрожала. От Франции её отделяла половина континента, а три жуза тратили силы на распри между собой, поэтому расстояние служило надёжной защитой. Однако если в степях появится новый Чингисхан, разрозненные роды встанут под одну руку, набеги превратятся в большой поход, и тогда Европа снова окажется достижимой.

Такие правители, способные собрать степь в один кулак, рождаются редко, и о последнем из них Европа узнала, когда его конница в 1227 уже стояла на Висле. Спас её тогда мор, выкосивший ханский лагерь, и полагаться на вторую такую удачу Хильдеберт не собирался. Пусть лучше жузы растратят силы на Волге, чем найдут себе нового «владыку Вселенной».

Из Астрахани Орда вернётся уже другой. Часть родов ляжет на чужой земле, остальные перессорятся из-за раздела добычи, а хан, который сегодня держит Младший жуз твёрдой рукой, окажется в долгу перед главами родов, потому что они заплатят своими людьми за его поход. После этого собрать Орду под одной властью станет куда труднее.

Одним ходом Меровинг истощал и Платонова, и Степь. Идеально.

— И людей мы вам дадим, — прибавил французский герцог буднично, будто речь шла об отправке бумаг. — Берлин выставит Железных псов, верно Альбрехт? Париж тоже оплатит несколько наёмных компаний помельче и приставит к ним своих людей.

Габсбург отозвался нечленораздельным возгласом, который можно было принять и за ворчание, и за недовольное согласие. Посылать в бой своих сильнейших наёмников правитель Берлина явно не горел желанием.

Железные псы который год исполняли контракты в Африканских пустошах. Они занимали рудники и держали их, зачищали территории и выселяли общины, оказавшиеся не ко двору новым владельцам концессий, а всякая попытка их остановить кончалась одинаково и быстро. Компания располагала собственной тяжёлой техникой, первоклассными боевыми магами, врачами и целителями. Она не проиграла ни одной кампании, и в немецких гостиных её упоминали так же буднично, как погоду и биржевые новости.

— Я не рассчитывал на такое, — и в голосе астраханца впервые за разговор послышалась ошеломлённая благодарность.

Он и не мог ожидать такой помощи, потому что не понимал её истинной цели. Никакие концессии Парижу и Берлину не требовались. Герцоги платили наёмникам, чтобы столкнуть их с Платоновым и вынудить того показать свои истинные силы и возможности, а приставленные к войскам наблюдатели должны были всё задокументировать и доложить.

Разговор заканчивали обсуждением подробностей: через какие банки пойдут деньги, кто и с кем встретится в Астрахани, каким числом и каким путём прибудут первые отряды.

Ни один из герцогов не назвал срока своей поддержки. Ни один не пообещал прийти на помощь, если у астраханского князя дела пойдут совсем плохо. Слово «проба» не прозвучало вовсе.

Ни одного из этих умалчиваний Вадбольский не заметил: он получил всё, ради чего звонил, и потому не задавал вопросов.

Астраханская линия щёлкнула и погасла, оставив в магофоне один берлинский голос.

— Он справится? — спросил Габсбург.

— Разумеется, нет.

— Тогда молитесь, чтобы ваша проба того стоила.

— Она стоит того при любом исходе, — Хильдеберт отставил бокал. — Выстоит — значит, мы имеем дело с проблемой, которую нельзя решить голосованием, и тогда нам с вами придётся браться всерьёз, без остальных Бастионов и без Арбитров. Погибнет, и вопрос закрыт, причём дёшево и чужой кровью.

В магофоне помолчали.

— В нашем доме помнят, что кастильского инфанта тоже сначала измеряли, — проговорил Альбрехт. — Домерились до того, что коалиции пришлось сносить его стройку полноценной военной операцией.

— Об инфанте к тому дню знали всё: сколько у него людей, сколько денег и чего он стоит сам. О Платонове я знаю, что он спас Детройт и убил Абсолюта, и знание это ничего мне не даёт. Тварь и армия — разные противники.

— Молитесь, Хильдеберт, чтобы ваша проба не обошлась нам настоящей войной.

— Я оставляю молитвы тем, кто полагается на чудо.

Соединение прервалось. Дождь за окном пошёл гуще. Вызвав секретаря, герцог велел приготовить первый перевод к утру.

* * *

Годами князь Аксентий Евдокимович Вадбольский жил со Степью в равновесии, и держалось оно на одном: роды Младшего жуза не должны были сговориться между собой.

Он следил за этим внимательнее, чем за собственной любовницей. Ссоры из-за пастбищ и колодцев поддерживал деньгами и слухами, обиженных выслушивал и продавал оружие, обидчиков подначивал, а всякого, кто пробовал говорить от имени всего жуза, находил способ хоть немного уронить в глазах соседей, чтобы тот не имел полной поддержки сородичей. На саму Орду он не влиял и влиять не пытался: против трёх жузов, сошедшихся вместе, не устоял бы никто на Волге, и такую беду в Астрахани можно было только пережидать. Младший жуз лежал у князя под боком, и вот на него денег у Астрахани как раз хватало.

Границу степняки переходили постоянно, жгли приграничные посёлки, угоняли скот и людей, и это в счёт не шло. Такие дела улаживались переговорами и выкупом и были частью привычного порядка вещей.

Однако Младшему жузу Астрахань платила всерьёз.

Посольство приезжало каждую весну, и князь принимал его сам. Подавали ковры и соль, серебряную и золотую посуду, отрезы шёлка, дорогое оружие в наборных ножнах, слитки Холодного железа и корзины с Чернотравами; в ответ хан присылал коней, коней отличных, выносливых, но цена которых составляла четверть стоимости даров. В грамотах это именовалось знаком уважения и почёта между добрыми соседями, в астраханских книгах проходило по статье посольских даров, и обе стороны знали, что перед ними настоящая дань. Обе делали вид, что так и положено, потому что для Астрахани это выходило дешевле войны.

Сегодня платить пришлось иначе.

Земли Младшего жуза начинались сразу за северо-восточной границей княжества, и от крайнего астраханского поста до ханской ставки машины шли по степи меньше суток. Стояла она на пологом увале, посреди выгоревшей до цвета старой соломы равнины, а последние километры князь ехал верхом, потому что к ханской юрте на машине не подъезжают. Степняки бы не поняли, ведь в седле не ездит только старик или больной, а настоящий правитель должен быть отменным всадником. Юрт вокруг стояло больше сотни, между ними бродили табуны, и от этого движения степь казалась живой до самого горизонта.

Созыв обошёлся дорого. Хан не собирает племенные союзы по чужой просьбе, и за то, чтобы трое приехали и выслушали князя, Вадбольский заплатил авансом, ещё не сказав ни слова о деле. Цену эту в шатре больше не помянули ни разу: о взятой плате степняки не напоминают, считая её чем-то само собой разумеющимся.

Князь прибыл точно в назначенный день. Хан и трое приглашённых уже ждали его.

Устройство Орды для Вадбольского не являлось загадкой. Старший, Средний и Младший жузы получили названия по порядку происхождения, а не по силе: младший брат бывает богаче и крепче старшего, и в разные годы так и выходило. Младший жуз состоял из трёх племенных объединений: Байулы с двенадцатью родами, Алимулы с шестью и Жетыры с семью. Рядом с ними кочевали и ходили в походы иные рода, в жуз не входившие, но хану подданные, и о тюленгитах, карагашах и каракалпаках в шатре говорили так же буднично, как о собственной родне.

В шатре сидели трое, по одному от каждого, и были они не послами, а самыми прославленными вождями своих родов, имевшими право говорить за всё родоплеменное объединение и вести его ополчение.

Адиль, рубасы рода Кердери, говорил за Жетыров. Самый молодой из троих, он возглавил род после отца и каждый сезон заново доказывал право на это место. Его люди отправлялись в набеги чаще остальных и возвращались с самой богатой добычей, а сам он разглядывал астраханского гостя с откровенным интересом хозяина, прикидывающего цену чужого каравана с жидкой охраной.

Тогум, рубасы рода Адай, говорил за Байулов. Грузный, тяжёлый в кости, с обветренным до красноты лицом и белым следом старого ожога вдоль скулы, он сидел, широко расставив ноги, и держал на колене камчу, короткую степную плеть, не выпуская её ни на минуту. Адаи кочуют там, где вода горька, а трава жёстка, и в Степи их держат за самых неуступчивых. Свой род Тогум водил в набеги дольше, чем Адиль прожил на свете, а с ханом вёл себя как равный, потому что в поле он сам себе хан.

Исфандеяр, рубасы рода Шекты, говорил за Алимулов. Сухой, лет сорока, с прямой спиной и неторопливым взглядом, он единственный из троих подолгу бывал в Содружестве и понимал, чем княжество отличается от Бастиона. Слушал он поэтому внимательнее прочих, а уважения в его голосе было меньше всего: чужие города-княжества Исфандеяр видел вблизи, и они его не впечатлили.

Абулхаир-хан сидел выше всех, на кошме, застеленной старым ковром, и на вид был самым бедным человеком в шатре. На халате не было шитья, сам хан не носил ни камней, ни золота, а сапоги покрывала степная пыль. Так подумал бы только глупец. Никаких дорогих вещей хан не держал, поскольку богатство предпочитал видеть построенным по сотням, а не расставленным по шатру: всё полученное он тратил на коней, оружие, снаряжение и жалованье бойцам.

Опустившись на подушки, Вадбольский назвал вещи своими именами, потому что обманывать себя перед торгом означало проиграть его заранее. Годами он не давал родам Младшего жуза сойтись. Сегодня он собственными руками усадил их в один шатёр, заплатил за это вперёд и сам открыл рот первым. Платонов доберётся до него прежде, чем княжество успеет собрать силы. Войско, как и говорили герцоги, быстро купить он сможет только здесь. Что станет со Степью после войны, князь отложил на потом, как последние полтора месяца откладывал всё, что не касалось ближайших недель.

Смотрели на него без всякого почтения.

Он читал это в глазах Тогума совершенно ясно: перед ними сидел слизняк, князь, не сумевший удержать своё и приехавший в степь покупать чужие сабли. Полезный слизняк, набитый золотом и отпирающий дверь туда, куда до сих пор ходили только набегами.

— Сколько ты просишь воинов? — Тогум небрежно качнул плёткой.

— По меньшей мере десять тысяч. Лучше пятнадцать.

— И на сколько месяцев?

— До конца дела.

— Дорого выйдет, — Тогум назвал цену, и она оказалась вдвое выше той, на которую князь рассчитывал, когда ехал сюда.

Торговались долго и упорно. Вадбольский сбил треть, напирая на то, что кормить войско в дельте будет он. Тогум вернул себе половину уступленного, напомнив, что жуз приведёт своих людей на собственных конях, а погибших будет хоронить за свой счёт. Сошлись на золоте и соли, а сверх того степняки затребовали топливо, вооружение и боеприпасы своих калибров.

Торг на этом кончился, и начались требования.

Первым заговорил Тогум: взятое делится по старому обычаю, а обычай он назовёт, когда придёт время делить. Адиль объявил, что выпасы и колодцы в низовьях он проверит своими глазами и объедет их верхом прежде, чем поведёт туда людей. Исфандеяр спросил, сколько в городе астраханских войск, выслушал про гвардию и заметил, что для его тысяч места в городе тоже хватит.

Каждое требование по отдельности было законным, и на каждое князь ответил бы не задумываясь. Все вместе они складывались в картину переселения.

Понял он это только в конце и почувствовал холод под ложечкой. Землю, на которую приходят на месяц, не объезжают верхом заранее, и казарм в чужом городе для себя не присматривают. Помочь в войне они действительно могли и хотели, а уходить из астраханских земель после неё не думал никто из троих. Вслух этого никто не говорил: пока сделка не заключена, подобные намерения не раскрывают.

Возразить Вадбольскому было нечем. Он мог напомнить лишь, что нанимает их он, но в этом шатре такой довод стоил недорого.

— Сабли — половина дела, — вмешался вдруг Исфандеяр, и разговор свернул туда, куда князь вёл его сам. — Скажи мне другое. Кто выйдет против него?

— Мои маги. Ваши. И те, кого найму сверх.

— Твои маги, — Исфандеяр произнёс это без насмешки, ровно, и оттого князю стало неприятно. — Сколько бы всадников мы ни вывели в поле, если Платонова некому сразить, сражение проиграно до начала. Он один пройдёт сквозь ополчение и остановится там, где захочет. Всё прочее — пыль.

Спорить с этим князь не стал, потому что степняк, увы, говорил правду.

Сами вожди обладали немалой силой. Исфандеяр и Адиль были Мастерами третьей ступени, Тогум — Магистром второй ступени, и каждый из них был по-своему опасен. Однако считать по головам не имело смысла: Младший жуз мог выставить многие десятки магов, но против Великого князя Угрюмского и этого было недостаточно. Степняки знали это лучше нанимателя.

Абулхаир-хан за всё это время не вмешался ни разу. Он сидел, чуть склонив голову, и перебирал костяные чётки.

— Против него выйду я, — правитель Младшего жуза припечатал слова щелчком падающей бусины.

В шатре стало очень тихо. Тогум медленно опустил камчу на кошму.

Хан был единственным Архимагистром Младшего жуза, и до этой минуты никто, включая его собственных вождей, не знал, пойдёт ли он в поход сам или пошлёт только ополчение. Вадбольский услышал, как переменился весь разговор. До слов хана торговались о цене. После них заговорили о сроках, о путях подхода и о том, где ставить коновязи, а такие вещи обсуждают, когда дело уже решено.

Заметно это стало и по остальным. Адиль подался вперёд и впервые за вечер посмотрел прямо на хана, Исфандеяр качнул головой, будто подтверждая давно принятое решение, а Тогум потребовал кумыса и объявил, что теперь разговор пошёл мужской. Глядя на них, Вадбольский понимал, что трое рубасы всё это время смотрели не на него, а на собственного хана. Если хан пойдёт сам, овчинка стоит выделки и роды не останутся без его защиты.

— Тебе всё равно мало магов, — хан не дал паузе затянуться. — Возьми тех, кто уже с ним дрался.

О возможности нанять османские братства князю между делом рассказали ещё герцоги, но там указали лишь направление, а здесь назвали имена.

— Янычары сходились с ним однажды и полегли, — начал Тогум. — Дели он там же разгромил. Как и Хавасов — артиллерией.

— Они пойдут, — Адиль усмехнулся краем рта. — И пойдут дёшево. Они не только людей потеряли, но и опозорились, а такой позор смывают только в бою с тем, кто его нанёс. Платить будешь не за умение, а за злость.

— Все три братства проиграли одному и тому же человеку, — уточнил Тогум и коротко усмехнулся. — Держи их врозь. Янычары дели презирают, хавасы тоже, у муромского князя все три братства стояли в разных лагерях, иначе резали бы друг друга по ночам.

Вадбольский отмахнулся. Выбирать было не из чего, а держать наёмников порознь он умел не хуже покойного Терехова.

Речь зашла о дорогах, и Тогум упомянул между делом промыслы Ромашкинского месторождения возле Альметьевска, куда его сотни ходят который год, обходя стороной крупные узлы вроде Саратова и Оренбурга. Маркграф Урусов из Бугульмы из-за этих гостей держит гарнизоны сорока застав в усиленном составе и хоронит своих десятками; говорил о нём Тогум без злости, скорее с уважением к достойному противнику.

Оставалось выяснить главное, и князь спросил прямо: можно ли рассчитывать на Средний жуз, если война затянется.

Исфандеяр ответил не сразу.

— Средний жуз стоит лицом к Сибири. Там Дондуков…

При упоминании этого имени астраханский князь сразу подобрался. Иона Авдеевич Дондуков был патриархом омского княжеского рода, Грандмагистром и затворником. Он столько лет не показывался в свете, что в столицах о нём говорили как о покойнике, а ещё поговаривали, будто тело его держится на артефактах. Даже если слухи были правдой, одного имени Дондукова хватало, чтобы остановить Степь у края русских земель. Счёты у Орды со стариком были давние и кровные: вожди говорили о нём вполголоса и без подробностей, а по их тону было ясно, что эту обиду здесь помнит каждый.

— Пока мои сотни стоят в твоей дельте, север у нас голый, — подвёл черту хан. — Поэтому войну с Платоновым надо кончать быстро. На долгую войну не рассчитывай.

Сказано это было спокойно, деловым голосом торговца скотом.

— И позовём Восточный каганат, — вставил Тогум. — Они согласятся сразу.

Князь охотно кивнул. У них к великому князю Угрюмскому имелась своя обида, при том личная: Хасан Юсуфов по прозвищу Волкодав погиб от рук наглого мальчишки в собственном форте, а саму Алтынкалу разнесли до основания, и бумаги, которыми покойный держал на крючке половину тамошней верхушки, ушли вместе с победителем. Уговаривать их не потребовалось бы вовсе. Такие союзники не разбегаются, когда кончаются деньги, потому что пришли не за ними.

— А если быстро не выйдет? — осторожно спросил Вадбольский. Вопрос выдавал его шаткое положение, и князь задал его всё равно.

Абулхаир-хан посмотрел сначала на своих вождей и только потом на гостя.

— Один раз, давным-давно, степь уже ходила на закат, вся, какая была. Ушли в затишье: Волну жалмауызов, что вы зовёте Гоном, выбили, дороги стояли пустые, и великий Чингисхан повёл нас туда, где начинаются богатые каменные города. Мы дошли. Сражения не было: князья ещё собирали полки, когда лагерь начал умирать. Коней в таком войске поят из того, что течёт рядом, а текло у нас из болот, и в болотах сидел хозяин жалмауызов. Вы их зовёте Кощеями. Воду он нам и испортил. Мёртвые не оставались мёртвыми, и жечь их не успевали.

Хан замолчал, и тишину никто не заполнил. Тогум отставил чашу с кумысом. По лицам рубасы Вадбольский понял, что чужим этого здесь обычно не рассказывают.

— Его личная охрана слегла первой, — продолжил хан. — Мёртвых нукеров положили вечером в один ряд, чтобы сжечь с рассветом, а поднялись они раньше огня, слишком рано… и вошли к нему в шатёр. Великого хана выпили собственные люди. Жечь пришлось и его, как чумного, потому что иначе он встал бы следом, и могилы у него в степи нет. Из десяти, кто уходил, домой пришёл один, а стояло войско на одном месте меньше месяца. Мои тысячи столько стоять не будут.

Долгой войны князю не продали бы ни за какие деньги. Если Платонов не ляжет быстро, войска уйдут в степь, а война останется Астрахани. Хан фактически назвал не условие, которое сбивают повышением цены, а причину, по которой цена ничего не решает.

Утешения Вадбольский в этом также не нашёл. Во-первых, хан говорил о земле, до которой идут месяцами, а его Астрахань лежала у степи под боком. Во-вторых, рассказ был про войско, стоящее лагерем, а трое рубасы явно собирались не стоять, а переселяться.

Договорились к вечеру.

Ополчение Младшего жуза выступало в кратчайшие сроки, тремя потоками, каждый со своим вождём. Хан шёл сам во главе. Половину золота отдавали немедленно, вторую — в день, когда сотни встанут в дельте. Условия записали на двух языках, и Вадбольский поставил подпись первым.

Он получил войско, какого никогда не собрал бы своими силами, и Архимагистра, готового выйти против Платонова. Он потерял при этом всё остальное и понял это не потом, а в ту же минуту, пока чернила ещё сохли. Кто бы ни выиграл эту войну, Астрахань уже не будет прежней. Степь придёт в дельту и в дельте останется, а разница между исходами сводится к тому, будет ли к тому времени в Астрахани живой князь.

Что ж, в конце концов, новым хозяевам всё равно пригодится опытный управленец, знающий все реалии местной жизни. Степняки с готовностью повесят на него скучные обязанности, оставив себе возможность наслаждаться властью и подношениями.

Отказаться он всё же мог, и эту возможность князь честно взвесил, глядя, как складывают исписанные листы. Отказ означал, что он вернётся домой с деньгами герцогов и с шаткой обороной, выстроенной за лето, а Платонов придёт в выбранный им срок и с теми силами, какие сочтёт нужными. Между смертью и потерей земли после победы выбирают потерю, потому что до неё надо ещё дожить. Кто знает, вдруг Платонов и его «союзники» уничтожат друг друга. Это было бы самым оптимальным исходом.

На прощание ему поднесли белого коня и халат с золотым шитьём.

Приняв дар, он поблагодарил хозяев пространно и церемонно. Знак почёта в этом году обошёлся Астрахани дороже обычного.