Экспедиция, возглавляемая Вельским, пришла под Чубовку искать нефть на земле, которую здесь сто лет считали испорченной.

Валентин был геомантом в четвёртом поколении и всю жизнь искал минералы. Отец его искал руду, и дед, и прадед тоже, и все они искали его для рода Яковлевых. Кончилось это скверно: за найденную богатую жилу Сумеречной стали Вельский попросил положенную ему долю, а получил обвинение в воровстве, побои и увольнение без рекомендаций. С волчьим билетом его после этого никуда не брали, пока дорога не свела его с Прохором. Дальше пошло иначе. Сначала зарекомендовал себе в шахте Сумеречной стали возле Угрюма, затем ему досталась должность начальника каменоломни, которую он потом передал собственному заместителю.

С зимы Вельский руководил всеми экспедициями, искавшими нефть на землях Великого князя, а ранг Магистра первой ступени обретённый за прошедшие 2 года на новой службе служил отличным напоминанием, что старание и упорство всегда приносят результат. Прохор однажды сказал ему прямо и без экивоков, что рассматривает его на должность будущего главы отрасли всей нефтедобыча княжества. Конечно, когда она появится, и Валентин ждал этого момента, затаив дыхание.

Сюда его послал лично Великий князь.

Впрочем, назначением Вельский был обязан не своим заслугам. Настоящих геомантов-нефтяников во всём Содружестве считаные десятки, и каждый из них, нанятый государем, с зимы исследовал свой участок земель в поисках залежей нефти. Снимать их ради самарской затеи с другого участка Великий князь не захотел. Свободен оказался один Вельский, и свободен он был именно потому, что нефтяником не являлся.

К обрыву по краю излучины он пошёл в первый же день, не дожидаясь, пока разобьют лагерь. Именно здесь по словам управляющего видели смолу.

Она действительно выступала из глинистого среза ленивыми чёрными нитями и стекала в бочку, подставленную мужиками ещё в прошлом веке. Вельский обошёл весь откос, потрогал спёкшуюся корку, посидел на корточках и хмуро процедил Мартыну, участнику партии, то, ради чего сюда, по-хорошему, и стоило приехать:

— Под нами пусто.

Собеседник поглядел на бочку, потом на геоманта и брови его взлетели к кромке волоса.

— Постойте, но как же… А это тогда что⁈ — он даже замахал руками, словно Валентин мог не увидеть густую тёмную жижу.

Вельский объяснил.

Смола могла выйти на поверхность только через трещину в плотном слое камня, который запирал нефть под землёй. Трещина появилась давно, и всё это время нефть понемногу уходила через неё. Поэтому искать залежь прямо под выходом бессмысленно: там остались только следы. Но раз смола продолжает сочиться, где-то должен быть её источник. Значит, основная залежь сохранилась, просто лежит глубже и в стороне, а нефть добирается до поверхности по трещине. Лужа на полу не всегда оказывается прямо под тем местом, где протекает труба.

— Выходит, мы не то ищем, — отозвался Мартын, почёсывая в затылке.

— Выходит, мы не там стоим, — припечатал Валентин.

Задача изменилась прямо там, у откоса. Партия пришла подтверждать находку, а теперь ей предстояла работа вдесятеро тяжелее: расходиться от деревни кругами, двигаться от выхода против течения и постепенно заглублять луч.

Оставалась одна серьёзная проблема: Вельский не умел того, что от него теперь требовалось.

Рудознатец работал полем, раскидывая восприятие сферой, чтобы чувствовать сквозь толщу камня сразу всё, что лежит под ногами. Так находят жилу, выход породы, старую выработку. Нефть иное дело. Она требует обратного: то же самое чутьё надо собрать в узкий луч и направить его вниз на километр, а то и три, сквозь все преграды. Всю зиму он проработал с переманенными нефтяниками бок о бок, перенимая их приёмы, добивался объяснений, тренировал дар до головной боли, но на настоящей разведке по-прежнему работал по-старому: подходящей задачи для нового навыка не находилось.

Такая задача выпала ему теперь, и первые два дня вышли позорными.

Луч расплывался на первых же трёхстах метрах и уходил в привычное широкое поле. Взяв точку, Вельский стоял над ней, считал, продавливал и на четырёхстах метрах терял всё разом, а отдача била в затылок так, что темнело в глазах. За первый день он проверил девять точек и ни на одной не дошёл до нужной глубины. На второй день, остановившись после шестой точки, он сел на землю и просидел час, пока Мартын молча совал ему флягу.

Получилось на третий день к вечеру.

Собрав чутьё в одну точку, геомант уже на первой сотне метров понял, что на этот раз оно держится. Луч пошёл вниз, не расплываясь, миновал восемьсот метров, тысячу, полторы, и перед Вельским открылось то, чего в его жизни ещё не было. Ниже всякого камня, который он когда-либо трогал, лежали три новых слоя: плотный, за ним пористый, затем насыщенный водой. Потомственный рудознатец, искавший камень с шестнадцати лет, стоял посреди выгоревшей степи, читал землю на глубине двух километров у себя под сапогами, и его трясло от восторга, как мальчишку.

Дальше потянулись тяжёлые будни.

Партия расходилась от Чубовки кругами, брала по восемь-десять точек в день, и Вельский стоял над каждой. Три направления оказались пустыми: под ними лежала вода, и ничего, кроме неё. К западу отыскалось единственное за всю неделю, что стоило внимания: на двухстах метрах, в гипсовой толще, сидело богатое гнездо самородной серы. Вельский отметил точку на карте и постоял над ней дольше, чем следовало. Из такого камня выходят и порох, и кислота, в Содружестве он ценится, только искали здесь не его.

Бездушные попались за эти дни дважды: сперва пара Трухляков, с которыми управились и без него, а потом матёрая Стрига с сопровождением помельче, и тут Вельскому пришлось вспомнить, как он оборонял Угрюм во время Гона.

Спали участники экспедиции по пять часов, ели у костра стоя, и к концу второго дня поисков вокруг деревни Мартын перестал спрашивать, докладывать ли в город, потому что докладывать было нечего.

Легче становился только сам луч.

С каждым утром Вельский собирал его всё быстрее и продавливал всё глубже. Отдача уже не била тупо в затылок, а ложилась тяжестью, с которой можно жить. К шестому дню он доставал до глубины в две с половиной тысячи метров и удерживал луч столько, сколько нужно, а на седьмой заметил за собой перемену: работал он уже не как рудознатец, приспособивший старый навык, а как нефтяник, для которого новый способ стал привычным.

Пласт нашли на восьмой день, в одиннадцати километрах к юго-востоку от деревни.

Нефть лежала и в девонских, и в каменноугольных горизонтах, именно там, где ей и полагалось быть. Само месторождение было настолько обширным, что охватить его целиком оказалось невозможно, и Валентин взялся за карту: в голове границы уже не держались. Над залежами тянулась невозделанная степь с ковылём, полынью и солончаками, без пашни и выпаса. Главным было другое: земля принадлежала самарскому княжеству, а не имению боярина Слепцова.

Месторождение было решено назвать по двум ближайшим деревням: Белозерско-Чубовское.

Обе деревни находились на одинаковом расстоянии от залежи и теперь навсегда попали в бумаги, которых ни один их житель не прочтёт, но всё же сможет гордиться. Наверное.

Мартын усмехнулся первым.

— А управляющему-то, выходит, шиш с маслом.

Формально он был прав. Управляющий привёл их к откосу, оказавшемуся пустышкой, а нефть отыскалась под чужой землёй, и по всем правилам неудачнику теперь не причиталось ни копейки.

Про договорённость Вельскому рассказали ещё перед отъездом, иначе он бы и не подумал считать чужое. Зная государя, он не сомневался, что свои три процента управляющий получит полностью, ведь без него эту нефть могли и не найти. Уговор есть уговор… Вельскому в своё время достался хозяин, который стал бы менять договор задним числом, и разницу он выучил на всю жизнь.

— Вот и посмотрим, — Вельский потянулся за картой. — Записывай точки, Мартын. Не зевай.

Докладывал он через магофон, но без торжества в голосе, как о чём-то само собой разумеющемся.

Месторождение есть, оно большое, границы обойдены, места для первых скважин намечены. Однако само месторождение было лишь половиной дела: вокруг него ещё предстояло построить целый промысел, причём на пустом месте. Понадобятся дорога, жилой посёлок на полтысячи человек, вода, склады, ёмкости под сырую нефть, охрана от Бздыхов, кузня и лазарет.

Считал он всё это уже не как разведчик, сдающий находку и уходящий на новый участок, а как будущий хозяин, которому здесь и строить, и потом за всё отвечать.

Буровые установки тронутся не раньше, чем на месте подготовят площадки и наладят снабжение бригад, так что первой нефти следовало ждать не этой осенью и вероятно не этой зимой.

Главного это, впрочем, не отменяло. С этого дня у Угрюма была полностью своя нефть на Волге, не купленная, не выторгованная у соседа и не поделённая пополам с союзником.

Оставалось последнее, и Вельский доложил и об этом, потому что умалчивать о неудобном не привык. До Волги отсюда чуть больше тридцати километров, вывезти нефть к реке труда не составит, но самый выгодный путь оттуда ведёт вниз по течению, к астраханскому порту и бакинским заводам. Поэтому вся нефть нового промысла попадёт в тот же торговый поток, что и остальное сырьё Содружества.

В магофоне помолчали.

— Картографируй тщательно, — спокойно ответил Прохор. — Куда девать нефть, я решу сам.

* * *

Караван встал у портовой станицы на левом берегу семнадцатого августа, и на дощатом причале меня уже ждали. Хвалынск, Вольск, Камышин и Ахтубинск мы прошли без единой бумаги и без единого разговора, потому что хоть соглашений с этими княжествами у меня и не имелось, они и не требовались. Помешать мне они не смогли бы при всём желании, в отличие от Саратова с Царицыном.

Человек стоял в стороне от местных работяг, под навесом для мешков, и грузчики обходили его по дуге.

— Гармаш Никандр Антипович, войсковой писарь Кубанского Коша, — представился он и снял кубанку[1], не отводя при этом взгляда. — Прошу простить, что отнимаю у вас время, Ваше Высочество.

Это был худой, жилистый человек лет пятидесяти, в тёмном чекмене[2] без единого украшения. На нём не было ни серьги, ни браслетов, ни оружия напоказ. Лишних слов он тоже на ветер не бросал.

Должность звучала скромно, и обмануться ею мог только человек, никогда не имевший дела с казаками. Войсковой писарь ведал канцелярией Коша, хранил войсковую печать и архивы, вёл все дипломатические отношения с чужими, имея право говорить за атамана. В европейском княжестве такого человека называли бы канцлером и сажали по правую руку от правителя.

— Слушаю вас.

— Кондрат Лукьянович, кошевой атаман, приглашает Великого князя к нам в гости.

— По какому делу?

— О деле атаман скажет сам, — ответил он без тени смущения, — но ради простой любезности войскового писаря не посылают. Мне лишь велено передать, что разговор важен и касается вас обоих.

Я смотрел на реку за его плечом и размышлял.

Кубанский Кош на юге не был ватагой оборванцев, промышляющей дубиной и топором на чужих дорогах. У казаков было своё тренированное войско, свои нефтяные промыслы и полная независимость от чьей бы то ни было власти. Такой сосед на пороге чужой войны может сыграть важную роль. Значит, звали меня не из любезности, а чтобы что-то предложить или наоборот попросить об услуге. Выходило, что ехать надо, и удержать меня могла только спесь. Великому князю не пристало срываться по зову казачьего атамана, вот этой невместностью Чепига и рисковал, но рисковал он с расчётом: откажись я, и отказ сошёл бы за ответ.

— Долго вы меня здесь караулили?

— Четвёртый день.

Вот это было интереснее самого приглашения. Мои суда прошли границу Царицын несколько дней назад, а до Кубани отсюда далеко, и весть по обычным каналам не могла обогнать караван. Однако смогла.

Взлетели с палубы, и через полтора часа под нами была Кубань

Вертолёт я вёз с собой на отдельной барже вместе с запасом топлива и двумя механиками ради сохранения мобильности, которая так важна, когда твои земли начинают растягиваться во все стороны, точно цветастое одеяло. Соседи возили на своих зерно и получали за него деньги; я возил на своей транспорт и получал за него дополнительное время.

Гармаша я взял с собой, и всю дорогу он просидел, выпрямившись, глядя перед собой и не задав ни одного вопроса. Заняв место у круглого окна, которое пилот по какой-то причине звал блистером, я думал о своём. Скальд тоже молчал, что для него было неслыханным делом. Впрочем чудо это не продлилось долго.

«Трясёт», — наконец сообщил он.

Тебя никто не звал.

«А меня звать не надо».

Как налоговую и чуму…

Следующие несколько километров ворон молчал.

«А там кормят?»

Там казаки.

«Значит, кормят», — с удовлетворением отозвался он.

За полчаса до посадки степь сменилась зеленью, потом под крылом легла вода, и Новая Сечь открылась вся сразу, от вала до пристаней.

Чепига встретил меня у ворот и сперва о деле не сказал ни слова.

Взяв меня под локоть, он повёл показывать хозяйство, и часа полтора я слушал человека, умеющего говорить долго и не сказать при этом ничего конкретного. Мне показали войсковой арсенал, где вдоль стен стояли промасленные карабины, а в углу под рогожей лежали пулемёты, то есть то, чего в казачьем арсенале иметься не должно было. Показали мастерские и трактир. Показали затон, где на воде покачивались лодки с задранными носами, и бондарню, в которой сколачивали бочки не под рыбу, а под нефть. У бондарни атаман задержался дольше всего.

— И много у вас нефти?

— А ты покупаешь или пошлину считать будешь?

— Пока спрашиваю.

— Тогда пока мало, — Чепига забрал ус в кулак.

От ответа он ушёл вполне открыто. Я не стал настаивать. Бондарню он показал не случайно, но к делу намеревался перейти на своих условиях.

С обхода мы вышли к площади, где рубились молодые казаки.

Дрались они всерьёз. Шашки были боевые, не затупленные, как в армейской фехтовальной традиции, и не деревянные, и оба бойца уже успели задеть друг друга: у одного темнела рубаха под мышкой, у второго кровь шла от брови по скуле и капала на воротник. Никто их не разнимал. Плотно сомкнувшийся круг свистел и подсказывал, и по этим выкрикам было слышно, что смотрят здесь не на раны, а на технику.

— Хорошо рубятся хлопцы, — Чепига следил за кругом с явным удовольствием. — А ты сам-то, князь, фехтуешь?

— Доводилось брать меч в руки, — отозвался я ровным тоном.

— Рукоятью к себе, надеюсь?

Он посмотрел на меня искоса, и взгляд этот к добродушной болтовне во время обхода отношения не имел.

— Так, может, выйдешь? Молодёжь поучим, как правильно рубиться. А то они у меня шашками машут, как дровосеки.

Круг замолчал раньше, чем я успел ответить.

— Выйду.

Я протянул руку, собрал сталь из чистой энергии, из самой идеи металла, своим Талантом и тут же дал ей форму: клинок длиной в семьдесят пять сантиметров, слабый изгиб, простой эфес без гарды, вес по руке. На солнце он блеснул, как всякая другая шашка, и охнули казаки именно поэтому. Светящийся морок заклинаний здесь видели, и не раз. Настоящую сталь из пустого воздуха — нет.

Двое в задних рядах немедленно заспорили, можно ли такую шашку унести с собой, если хозяин её обронит.

Чепига обошёл меня и кивнул на пояс, где висел Фимбулвинтер.

— А чего не им?

— Тогда боя не получится, Кондрат Лукьянович. Ты потеряешь хорошую шашку.

Я выдержал паузу ровно такой длины, какая требовалась.

— И жизнь.

— Вот за это городских и люблю, — сказал Чепига. — Вежливые.

Он оскалился, блеснув золотым зубом, и на том мы разошлись по краям круга.

Первых трёх обменов хватило, чтобы понять, с кем я имею дело.

Атаман был стар и грузен, и на этом его недостатки исчерпывались. Под слоем жира были мышцы, а в руке до сих пор хватало силы, чтобы разрубить человека одним ударом. Многолетний опыт, глазомер и отточенная техника компенсировали то, что отнял возраст. Не гоняясь за мной по кругу и не тратя сил, он стоял, разворачивался на пятке и встречал меня там, где я собирался оказаться, а не там, где находился.

Дрались мы всерьёз, но убить друг друга не стремились. Договариваться об этом не пришлось: человек, нуждающийся в объяснении таких вещей словами, до седых усов не доживает.

В самом бою магии я не применял вовсе, если не считать созданного клинка.

И вот что я мог сказать об этом бое честно, без скидок. Я был моложе его на три десятка лет, быстрее, выносливее, и в резерве у меня было столько силы, что хватило бы рубиться ещё четверть часа. Однако не будь у меня за плечами боевого опыта двух жизней, этот бой я мог бы и проиграть, причём не отделавшись досадным порезом. Фехтовал старый атаман на голову выше Ярославы и всех, кто мне встречался за последние года.

Кончилось всё на шестой минуте.

Он уже трижды ловил меня в один и тот же момент. После косого удара я возвращал клинок к плечу, и на короткий миг бок оставался открыт. Чепига использовал это окно раньше, чем я успевал закрыться, оставляя мелкие порезы. В четвёртый раз я начал то же движение, но оборвал возврат на четверть раньше. Чепига увидел знакомый просвет и шагнул следом, вложив в удар вес всего тела. Принимать его шашку на клинок я не стал: сошёл с линии и повернул корпус, пропуская удар мимо себя. Чепига вытянулся за клинком и открыл шею. Моя шашка прошла вдоль его руки и остановилась над ключицей раньше, чем он успел вернуть свою. Силой я его не одолел, а просто расставил ловушку и позволил ему попасться.

Круг взорвался.

— Ах ты ж холера! — заревел атаман, отшвырнул шашку в песок и захохотал во всю глотку, спугнув голубей с ближней крыши. — Видали? Видали, что он сотворил, орлы? А князь-то рубака знатный, не просто бумагомарака! Мне бы пару сотен таких, я бы нам Стамбул взял!

Бастион Стамбул, надо полагать, и не подозревал, что для его захвата кошевому атаману Чепиге не хватало всего пары сотен отменных рубак.

Ревели вместе с ним и казаки. Этой похвалой Чепига сделал за меня половину работы: при всех и во весь голос он дал людям понять, какого гостя принял в Сечи.

Пересказ пошёл гулять по куреням немедленно, и в нём я стал вдвое выше, а число обменов сократилось до трёх. Ещё через день я буду драться с ним голыми руками, и найдутся свидетели.

К его дому мы шли неспешно, и только тогда я вернулся мыслями к увиденному.

Схватку он подстроил, разумеется. Готовить её начал не позднее чем у арсенала, а возможно, ещё раньше. Сработало всё безукоризненно: молодые рубились на площади ровно в тот час, когда мы туда пришли. Догадался я ещё в кругу, после первого его вопроса, но восстановить весь замысел смог только сейчас.

Обиды не было. Проверка была толковая, и лучшей никто не придумал: на дистанции клинка сразу понимаешь, как человек дерётся и врёт ли он о себе.

В курене нас ждал стол, заставленный деревянными плошками с салом, квашеной капустой, солёными груздями и домашними сосисками, рядом лежали ржаной хлеб и пучки зелёного лука. Приборов не подали вовсе, даже ложки, чтобы накладывать капусту.

Ощущая, как на меня искоса выжидающе поглядывает атаман, я закатал рукава, отломил хлеба и стал есть, между делом расспрашивая его про коней на выгоне и про виды на осеннюю воду.

Вторую проверку я разгадал так же быстро, как первую, и не счёл нужным подавать вида. Вопрос был прост: не слишком ли горд Великий князь, Архимагистр, глава Бастиона, победитель Абсолюта и прочая, и прочая, чтобы рвать хлеб руками за одним столом с атаманом. Отвечать на это словами было бы глупо, а объяснять, что я ел из общего котла тогда, когда предков Чепиги ещё не называли казаками, глупо вдвойне.

Сало, к слову, оказалось отменным. Нужно будет попросить в дорогу.

— Ну, — атаман дождался, пока я потянусь за третьим куском, — теперь и о деле можно.

За столом он разом отбросил все экивоки и заговорил начистоту.

— Был у меня некоторое время назад астраханский князёк. Звал казаков на войну против тебя, Прохор Игнатьевич. Денег обещал много, и даже не думал торговаться.

— И что ты ответил?

— Ничего я ему не ответил. Ни да, ни нет.

Чепига потянулся, взял луковицу и разломил её пальцами, закинув половинку в рот. Под сочный хруст он продолжил:

— Кош на эту войну идти не хочет. Кош готов посидеть дома. Вот я и хочу понять, Великий князь, насколько это для тебя важно. Насколько ты будешь благодарен…

До этой минуты я не знал, ради чего меня звали. Догадки у меня имелись, и первая из них оказалась верной, только проверить её было нечем.

— Называй.

— Первое. Пошлина на нашу нефть в астраханском порту. Её который год не пересматривали, а мы платим и молчим. Я и астраханскому государю про то же говорил, ты не думай, что я тебе одному пою.

— Второе?

— Сумеречная сталь. Не задаром прошу, за деньги, лишь бы шла. У нас на рубежах твари всегда шалят, а обычное железо их берёт плохо.

Он помолчал, наматывая ус на палец. К третьему пункту перешёл не сразу, и одна эта пауза показала, что первые два были лишь разминкой.

— Третья просьба у меня про людей. Помоги мне поднять Анастасиевско-Троицкий не деньгами и не техникой: выучи наших нефтяников. Бери казачьих хлопцев в свою школу и дай мне через пять лет своих буровых мастеров, своих промысловых инженеров и своего геолога, чтобы я не кланялся чужакам из-за каждой скважины.

— А сегодня ты их где берёшь?

— Нигде я их не беру, нанимаю, — буркнул он.

— Промысел у меня свой, с железом хлопцы работают с малолетства, руки у них на месте. Только пласт руками не прочтёшь и скважину на глазок не заложишь, этому учат за партой всего в двух местах, в Баку и в Перми. И там и там дерут так, что дешевле нанять готового, чем выучить своего. Готовые к нам тоже не все едут, а если едут, то такие, каких у себя держать не стали. То пьют, то руки распускают, один вообще в женскую баню полез… Пришлось повесить, — с сожалением закончил он.

Я поставил плошку и посмотрел на него по-новому.

Прославленной инженерской школы у меня не было вовсе. Промысловое техническое училище, открытое в декабре в Угрюме для подготовки буровых мастеров, замерщиков и горных инженеров, до сих пор оставалась одной статьёй расходов: деньги уже уходили на здания и оклады выписанных из-за границы преподавателей, но она ещё не выпустила ни одного специалиста. Знать об этом со стороны можно было только одним способом: давно и внимательно следить за Угрюмом. Чепига следил и теперь делал ставку на моё начинание, а не на две уже работающие школы.

За пределы добычи он при этом не заглядывал. Заводы стоят в Баку, чужих на них не пускают, и соваться туда атаман, видимо, считал заведомо бессмысленным, а потому о перегонке не сказал ни слова. Разубеждать его я не стал.

Иными словами Кондрат Лукьянович платил за место в школе, которой ещё не существовало. Делал он это сознательно, потому что позже такое место будет стоить дороже, а может, и не достанется вовсе.

Внешне Чепига не изменился, но простака я в нём больше не видел. За прибаутками и показной простотой всё это время скрывался точный расчёт.

Передо мной сидел правитель, просчитавший будущее своей земли на два поколения вперёд. Нефть у Коша своя, а всё вокруг неё чужое: чужой человек указывает, где бурить, чужой мастер ведёт скважину, за науку платят чужим, и вывоз идёт через чужой порт. Каждое из этих звеньев берёт свою долю, и, пока их не заменишь своими людьми, земля так и останется сырьевым придатком чужой промышленности. Ту же механику мне полгода назад излагал Джеванширов, только сверху вниз и с отеческой улыбкой хозяина, которому чужая зависимость выгодна. Атаман дошёл до неё сам, снизу, и пытался вылезти из ямы, вместо того чтобы обжиться в ней, покрасив стены.

— По второму и третьему согласен, — сказал я. — Сталь пойдёт по той же цене, по какой её получают мои вассалы. Места в школе будут, и твоих я возьму в первый же набор по честной цене. По первому пункту согласен с одной оговоркой и скажу её прямо, чтобы ты потом не считал себя обманутым. Астраханскими пошлинами я смогу распоряжаться тогда, когда Астрахань будет моей, и ни днём раньше.

— Вот это по-честному, — одобрил Чепига. — А то бы наобещал, я бы поверил, а потом мы бы с тобой поссорились.

Теперь оставалось понять, что для меня выгоднее: уступить Чепиге или получить Кош на стороне Вадбольского.

Даже если бы Кубань выставила против меня всё, что у неё есть, я бы справился. Но война заняла бы чуть больше времени и обошлась мне дороже, чем если бы я уступил Чепиге. Местную нефть возят в Баку через астраханский порт, который я намерен отобрать у Вадбольского. Уничтожив Кош, я сам лишу свой будущий порт кубанской нефти и уменьшу его оборот.

Резня вольных казаков дала бы моим противникам в Брянске и дальше на западе именно новый повод нарисовать из меня демона. После Юсупова меня и без того считают человеком, который убивает всякого, с кем не смог договориться, а новая расправа дала бы им ещё один довод. Важнее было другое: репутация человека, с которым можно договориться, стоила дороже любой уступки. Если хоть раз ответить войной тому, кто приехал с предложением, следующий повезёт своё предложение моим врагам. Уступка Кошу была платой за то, чтобы ко мне продолжали ездить потенциальные союзники и нейтралы.

Далее, низовой рубеж Кош обороняет своими людьми и за свой счёт. Если их не станет, мне придётся закрывать этот рубеж своими полками, которых и без того не хватает на всё. Была ещё одна потеря, которую за этим столом учитывал только я. Бездушных на свете меньше не становится, а людей, способных встать против них с оружием, всегда будет меньше, чем нужно. Каждый казак, которого я положу в степи ради собственного удобства, не встанет на стену, когда придёт время встретиться с Тем-кто-за-Гранью. Эту арифметику я понимал твёрдо.

Вот и выходило, что я мог перемолоть Кош, а потому мог позволить себе договориться.

Он налил себе, выпил и поставил чарку донцем вверх.

— А теперь слушай, князь, чего я тебе ещё скажу. Могу ведь не только дома сидеть. Могу вывести под твою руку три тысячи казаков, и не какой-нибудь сброд, а таких бойцов, каких ты сегодня на площади видел.

— Ты вроде говорил, что Кош на эту войну идти не хочет? — я вопросительно вскинул бровь.

— А я его настойчиво попрошу, — ничуть не растерялся собеседник.

— И что же Кош хочет за такое содействие?

— Долю, — сказал он это буднично, тем же голосом, каким торговался бы за тару. — Навечно закрепи за нами часть портовых доходов в Астрахани и отдай землю в дельте.

Просьба была потрясающе наглой и хорошо просчитанной.

— Благодарю, Кондрат Лукьянович. Не нужно.

— Мало ли, — начал он. — Сабель у астраханского князя тоже будет немало, он же не просто так повсюду ездит…

— Угрюм справится своими силами.

Голос у меня не изменился, потому что любой нажим здесь только испортил бы дело.

— Мне неважно, сколько у противника сабель. Просто придётся выкопать больше могил.

В курене стало тихо.

Формально это был вежливый отказ, а подтекст мы прочли одинаково. Если Кош примет мои условия, а потом всё же встанет за Вадбольского, то его не спасут никакие сабли. Пояснять это было незачем, и паузы хватило с избытком.

Чепига крякнул, поскрёб бритую голову и засмеялся. В этом смехе впервые за вечер не было ни капли игры.

— Ну не хочешь и не хочешь, — сказал он, отсмеявшись. — Мне же дешевле. На одном овсе для этакой оравы разориться можно.

Писарь возник в дверях сразу; судя по всему, с самого начала разговора он ждал за дверью.

Он положил на стол лист, на котором ровным мелким почерком уже были выписаны три пункта, а оговорка про Астрахань повторяла мои слова дословно. Я расписался. Гармаш достал войсковую печать, посмотрел на атамана, дождался кивка и приложил её сам.

Круг, без которого атаман будто бы не мог ничего решить, созвать забыли.

Улетал я в тот же вечер, потому что ночевать в Сечи мне было некогда. Провожали шумно, с песней и пальбой в небо, и Чепига на прощание сгрёб меня в объятия, способные переломать рёбра человеку послабее.

Итог я подвёл уже в воздухе, над погасшей степью.

Заплатил я за всё это ноль.

Снижение пошлины обойдётся мне потерей дохода только после победы; без Астрахани распоряжаться ею я всё равно не смогу. Сталь пойдёт за деньги. Расходы на школу уже заложены в бюджет будущего года независимо от казаков. Сегодня я не расстался ни с рублём, ни с одним человеком.

Взамен моя победа стала выгодна самому Кошу. Проиграю я, и казаки не получат ни пересмотренной пошлины, ни поставок, ни мест в школе, а хлопцы, которых атаман уже видел будущими буровыми мастерами, останутся неумахами. Я не купил обещание нейтралитета, а связал все будущие выгоды Коша со своей победой.

Войну с Астраханью я ещё не начинал, а Вадбольский уже не получит три тысячи конных бойцов.

Душа радуется, когда врагу плохо…

[1] Кубанка — низкая, укороченная папаха цилиндрической формы.

[2] Чекмень — верхняя мужская одежда в переходной форме между халатом и кафтаном.