В Самару я заехал на день, пока полки на судах шли вниз по реке и обходились без меня.

Причина была простая. Это княжество досталось мне последним и с тех пор существовало для меня только в докладах, а по ним не понять, как здесь идут дела. К тому же ландграф управлял Самарой всего месяц, и проверить его работу следовало до того, как новый порядок успеет закрепиться.

Дворец в верхнем городе остался за Аничковым, и князь с семьёй жил в нём по-прежнему. Савельеву отвели восточное крыло, и он занял его целиком, не претендуя ни на парадные залы, ни на выезд. Расчёта в этом было больше, чем скромности: под одной крышей с хозяином легче следить за его делами, а из окон второго этажа видны причалы, элеватор и половина реки.

Докладывал ландграф стоя, хотя я дважды предлагал ему сесть. Щуплый, с внимательными глазами, в приличном и безупречно вычищенном костюме, он держал в руке узкую тетрадь и лишь изредка в неё заглядывал.

— Порт разгружает шестые сутки подряд, Ваше Высочество. Нижнюю пристань закончим к началу сентября, крыши складов под элеватором уже перекрыты. Биржа откроется, как только вернутся страховщики, а те придут не раньше, чем город проживёт два месяца без пожаров и набегов.

— Люди?

— Четыреста двенадцать человек наняты на восстановление порта и получили задаток в размере недельного жалованья. Без него они ушли бы работать на баржи или уехали в Сызрань.

Поначалу было иначе. Вместе с городом мне достались сожжённый порт, закрытая биржа и полторы тысячи солдат, которым Аничков перестал платить ещё в мае, и ни одна из этих бед не решалась указом. Теперь работы по каждой были расписаны по неделям, а денег на них отведено ровно столько, сколько требовалось. О других делах ландграф доложил так же коротко, с числами и без единого прилагательного. Он не пожаловался ни разу.

— И последнее, — ландграф закрыл тетрадь. — Ко мне четвёртый день ходит человек. Хочет попасть на приём не по торговому делу, а по земельному, и непременно к вам. Я его проверил.

— Каким образом?

— Навёл справки. Некто Грабовский, служит управляющим при местном боярине двенадцатый год. Хозяин у него настоящий, имение тоже, и в залоге оно не состоит, так что дела идут неплохо.

Я велел звать. Три года назад Савельев был разорившимся торговцем, которого я поставил заведовать представительством в Сергиевом Посаде, а с тех пор он открыл ещё десяток контор от Нижнего до Тулы. Проверка просителя была делом неочевидным, но Савельев провёл её, не спрашивая разрешения. Титул ландграфа я подписал в июле, а правильность этого выбора подтвердилась вот здесь, между докладом о сваях и страховщиках.

Посетителю было слегка за сорок. Плотный, коротко стриженный, он был одет в тёмный костюм без единой дорожной пылинки. Лицо у него было загорелое и усталое, как у человека, который много бывает на воздухе и мало спит. Поклонился он глубоко, и остановился там, где положено, не пытаясь ни приблизиться, ни спрятаться у двери.

— Грабовский Осип Ефремович, Ваше Высочество. Управляющий имением боярина Никанора Ильича Слепцова. Благодарю, что нашли для меня минутку.

— Внимательно слушаю вас и давайте без прелюдий.

— Безусловно, Ваше Высочество. В имении, которым я управляю, есть земля, которая не родит уже при третьем поколении хозяев, — начал управляющий. — Это неудобье[1] у деревни Чубовка, километрах в сорока к северо-востоку отсюда. Семьдесят гектаров, и пахать там нельзя. Трава идёт пятнами, скот туда не гоняют, а из-под откоса круглый год сочится густая чёрная смола.

— Что с ней делают? — начиная понимать суть визита, спросил я.

— Мажут оси, кроют крыши, лечат скотину от чесотки, — Грабовский чуть повёл плечом. — Так живут сто лет. Мужики считают, что земля испорчена, и для них это чистая правда: с той излучины они не берут ни зёрнышка.

Докладывал управляющий ровно, ничего мне не навязывая, и потому его словам верилось больше, чем словам говорливого продавца. Цену создаёт не сама вещь, а знание, что с ней делать, и в Чубовке его неоткуда было взять. Всё это время смолу использовали, как умели.

— Вы сообщали об этом князю Аничкову?

— Да, Ваше Высочество. Два года назад, от имени хозяина, как и положено.

— И он, стало быть отказал?

— Отказал.

Управляющий помолчал.

— Я тогда обиделся, а после посчитал и осознал ситуацию. Бурить надо на свои средства, а свободных денег у князя не было — княжество наше никогда не являлось таким уж богатым. Вторая причина тоже очевидна. Ему пришлось бы поверить в дело, которым здесь ещё никто не занимался, а затем убедить в этом бояр или купцов, чтобы получить ссуду, а это тоже непросто. А ещё Его Светлость… — Грабовский оборвал себя, не закончив мысль.

Мне показалось, что он собирался сказать, дескать, Аничков — человек чересчур осторожный и даже местами мнительный.

— Почему вы пришли сейчас?

— Из-за вашей встречи с журналистами, Ваше Высочество. В конце июля мне довелось увидеть запись. Вы говорили, что занимаетесь разведкой месторождений на своих землях, и прибавили: если кто знает, где чёрное золото бьёт из земли особенно густо, пусть даст знать, и, разумеется, за вознаграждение.

Логично. Значит, не зря тогда вбросил эту идею в умы слушателей.

— Раз человек ищет нефть у себя, он купит её и у соседа, — закончил Грабовский. — Дальше мне только оставалось действовать.

— Хозяин ваш знает, что вы здесь?

— Нет.

Грабовский ответил сразу, не отводя глаз, и теперь расклад стал виден целиком. Управляющий был служащим, а не поверенным: распоряжаться землёй и недрами он не имел никакого права и, значит, продать мне ничего не мог. Он и пришёл не продавать землю, а лишь информацию о ней. Когда рассказ такого рода дойдёт до хозяина, отвечать за самовольство придётся одному управляющему, потому что с Великим князем тайных дел через голову боярина вести не следует. Он это знал и всё-таки приехал.

Пользоваться его уязвимостью я не собирался. Человек, добровольно передавший сведения, стоит дороже человека, которого вынудили заговорить, и разница между ними обнаружится, когда мне принесут следующую новость, а не сейчас.

— Чего вы хотите, Осип Ефремович?

Он ждал этого вопроса, но всё-таки помедлил, словно проверяя себя в последний раз.

— Не денег для хозяина, их он проест и не заметит. И не денежной суммы прямо сейчас. Я бы хотел… долю в деле и место в нём. Долю малую, — поспешил он уточнить. — Совсем небольшую, Ваше Высочество. Я понимаю свою ситуацию, но также знаю цену тому, что принёс.

— Если месторождение окажется пригодным для разработки, получите три процента и место в управлении. Начнёте с административной работы, а дальше посмотрим: если хорошо себя покажете, кто знает, возможно однажды дорастёте до управляющего промыслом. Жалованье вам назначит казна, долю оформим отдельной бумагой. Такое предложение вас устраивает?

Мельчить я не стал, и двигала мной в первую очередь не человеколюбие. Слух о подобном разговоре расходится быстрее любого указа, и следующий человек с такой новостью должен приехать ко мне, а не унести её на сторону. Три процента стоят дешевле, чем потерянное месторождение.

— С боярином Слепцовым будем говорить мы, — добавил я. — Без вас. Вашего имени там не прозвучит, не волнуйтесь.

Грабовский поклонился ещё глубже и вышел.

Поисковую партию предстояло собрать здесь же, но свободного геоманта-нефтяника для неё не было. Таких специалистов у меня было мало, и все они работали в чужих княжествах на участках, разведка которых началась ещё зимой. Снимать оттуда одного из них ради непроверенной излучины я не стал, поэтому сначала Чубовку предстояло обследовать обычными способами: заложить шурфы, взять пробы и провести замеры. Такая работа занимает недели, и торопить её бессмысленно. Придётся привлечь обычного геоманта и я даже знаю кого. Он даст хотя бы базовое заключение, если даже до глубины не достанет…

Оставшись с Савельевым, я подошёл к его окну. Шедшие вниз баржи были наполовину пусты: топливо в этом году шло вверх по реке. Зачем Великому князю сырая нефть посреди Волги, если перерабатывать её негде, а единственный путь к покупателю проходит через астраханский порт?

Ответ был двуедин.

Первая половина касалась дороги. Астрахань перестанет быть чужим вентилем в этом же году: к войне готовится не один Вадбольский, а повод идти на него у меня уже есть. Кроме того, в Котове и Царицыне уже есть промыслы, которые начнут давать нефть раньше, чем на самарском неудобье возьмут первую пробу. Между сегодняшним разговором и первой цистерной с чубовской нефтью лежит год или даже два. К тому сроку дорога станет своей от начала до конца, и, вкладываясь сегодня, я не ставлю новый промысел в зависимость от чужого порта, а заранее готовлю его к работе. Сажаю дерево, чтобы через двадцать лет его плоды собирали мои дети…

Вторая половина ответа оставалась неудобной: перерабатывать нефть мне было негде. Заводов в Содружестве пара: в Перми и Новой Письмянке. Оба оснащены оборудованием, купленным в Баку с такой переплатой, размер которой владельцы до сих пор предпочитают не называть. Буровые установки Джеванширов продал мне охотно и почти без торга, а на просьбу продать перегонные установки ответил вежливым отказом, и это хотя бы было честнее всякого лживого объяснения. Новое месторождение хану выгодно: чем больше сырья идёт с севера, тем плотнее загружены его заводы и тем дешевле ему обходится перегонка каждой бочки. Новый конкурент хану совсем невыгоден, потому что такой сосед перестанет возить сырьё в Баку и платить за его обработку. Продавать соседу оборудование, которое лишит тебя заработка, не станет ни один торговец. Хан действовал разумно.

Выходило, что, находя нефть, я исправно делал то, чего от меня и ждали, а роль мне отвели одну: поставлять сырьё.

— Ваше Высочество?.. — окликнул меня Савельев.

— Экспедицию отправите на этой же неделе. Проследите, чтобы Грабовский не болтал языком с посторонними.

Нефть я найду, потому что я умею её искать, а людей на это хватит. Завод мне не продадут никогда, поэтому его придётся создать с нуля…

* * *

Голову он нашёл на своей подушке в двадцатых числах июня, и с того утра князь Аксентий Евдокимович Вадбольский не останавливался ни на день.

Спал он теперь при свете и никогда не ночевал дважды в одной спальне. Состав дворцовых караулов трижды меняли, каждый раз набирая проверенных и связанных клятвой людей, чьи семьи жили в городе и были на виду; гвардию усилили вдвое; каспийский флот перевели на военное довольствие, хотя воевать там было не с кем. Всё это стоило денег, а требовалось несравнимо больше, потому что Платонов подбирался к нему и времени оставалось мало. Каким путём, астраханский князь не понимал вовсе. Самара, тихо ушедшая под чужую руку, и Казань, где власть взял свой же генерал, лежали за сотни километров одна от другой, а события в них представлялись ему двумя чужими военными конфликтами, каких на Волге случается по три за год.

Волосы он по-прежнему укладывал каждое утро, а борода была подстрижена неровно, потому что камердинера, брившего его одиннадцать лет, уволили вместе со всей старой прислугой. Очень уж перепугался князь одним утром, увидев рядом с горлом опасную бритву.

Следующие три недели он собирал неоплаченные долги.

Десятилетиями князь Астрахани держался на том, что был нужен всем. Через его порт уходила вниз, в Баку, вся нефть, которую качали на севере и в окрестных землях, а навстречу ей поднималось готовое топливо, без которого в Содружестве не ходили ни суда, ни машины. Одолжений он за эти годы сделал столько, что счёт им вёл уже не он, а казначей: разрешение здесь, закрытые глаза там, не внесённый в ведомость караван, тихая услуга чужому наследнику. Теперь он объезжал должников поодиночке и говорил с ними о возврате долга.

Отвечали ему по-разному, и в этом была отдельная пытка.

Пензенский князь выложил вдвое больше ожидаемого, сразу и не торгуясь, и по тому, как легко он расстался с деньгами, стало ясно, что от Вадбольского откупаются. Боярин Хрущов, которому девять лет назад провели через астраханский порт четыре каравана с запрещённым грузом из Восточного каганата, отсчитал сумму, которой хватило бы на месячное содержание одного полка, и долго объяснял, почему не сможет дать больше. Двое тамбовских землевладельцев мялись неделю, кормили обедами, обещали подумать до осени и в конце концов прислали письма с извинениями. Рязанский купеческий дом отказал коротко и прямо, сославшись на то, что война Астрахани с кем бы то ни было их не касается. В Москве Вадбольского продержали в приёмной сорок минут, чего не случалось лет пятнадцать, а после, извиняясь за занятость хозяина, проводили до самой машины, так и не пустив на порог к Голицыну.

Денег в итоге набралось много. Людей не предложил никто, и просить их у должников было бессмысленно: у одних собственных отрядов не было вовсе, у других все они стояли по заставам и стерегли собственные ворота.

На совет коалиции княгини Одоевской он собрался, уже понимая, чем всё кончится, и всё-таки поехал.

Там дали щедро и без промедления. Капитолина Григорьевна вела счёт трезво: будущая война на юге обещала оттянуть Платонова от её собственных дел, а платить за чужую всегда дешевле, чем вести свою. Солдат своих она не послала, и объяснять свой отказ ей не пришлось. Стояли они в Брянске и стерегли город, а волжская дельта лежала за полторы тысячи километров, и их отправка на юг оставила бы местные дворы без защиты; коалиция платила за солдат и сама воевать не собиралась.

Выслушав это спокойно, Вадбольский сделал один ясный вывод. Союзников у него нет. У него есть деньги, на которые придётся нанимать чужих солдат, а чем наёмник отличается от союзника, ему предстояло узнать на собственной шкуре.

Значит, требовался тот, кто способен быстро выставить настоящее войско.

Поблизости в Содружестве нашлась только одна такая сила. Кубанский казачий Кош мог за неделю поднять тысячи конных, а подчинялся не князьям, а своему кругу вместе с избранным атаманом. Свою независимость казаки давно превратили в источник дохода и нанимались к любому, кто платил, не считая нужным ни объясняться, ни стесняться. Была и вторая причина ехать именно туда, и князь считал её главной: нефть с Анастасиевско-Троицкого промысла Кош отправлял в Баку тем же путём, что и остальные добытчики, то есть через астраханский порт, а этот путь держал Вадбольский.

Новая Сечь стояла на низком правом берегу Кубани и была не столько городом, сколько крепостью с посадом при ней.

Снаружи её окружал земляной вал с двойным частоколом выше человеческого роста, а перед ним тянулся сухой ров. По углам возвышались крепкие дощатые вышки. Улиц внутри не было вовсе. Курени́[2] стояли гнёздами: по два-три десятка длинных приземистых домов вокруг общего двора, и в каждом таком гнезде было своё хозяйство: свой колодец, свои коновязи, свой навес под сёдла и упряжь. В центре находилась вытоптанная до глины площадь с помостом для выступлений на кругу. За ней стояли белёная церковь с медным куполом и двухэтажное здание правления.

Снаружи вала лежало всё, чем Кош кормился. К реке тянулись склады, канатные сараи, кузни и коптильни, у пристани стояли под разгрузкой три баржи, а дальше, вдоль воды до самого поворота, лежало выгонное поле, вытоптанное копытами до голой земли. Коней там было столько, что князь бросил считать на второй сотне и понял, что приехал по адресу.

Встретили его у ворот человек тридцать из войсковой верхушки: полковники и есаулы, все в чистой одежде и при оружии. Гостя они разглядывали без стеснения, будто привезённый на торг товар.

Сперва устроили торжественный обед на полсотни персон: подавали осетра, баранину и дыни; потом были здравицы, потом песни. Кошевой атаман Кондрат Лукьянович Чепига, пивший наравне с молодыми, на пятой чарке был так же трезв, как на первой. Рослый, грузный, под шестьдесят, с бритой головой и длинным седеющим чубом, он сидел, развалившись на лавке во главе стола. Обветренное лицо пересекали старые шрамы; самый глубокий проходил под левым глазом. На дорогого гостя атаман смотрел с простодушным удовольствием. Тяжёлая золотая серьга покачивалась в ухе, когда он смеялся, а смеялся атаман часто и громко, блестя таким же золотым зубом.

Первое впечатление рисовало образ крайне недалёкого человека, но на деле всё обстояло совсем не так. Чепига обладал буквально звериной хитростью и проницательностью, в чём Аксентий Евдокимович уже не раз убеждался.

Вадбольский не пил вовсе и считал часы.

К делу он перешёл, едва позволили приличия.

— Скажу коротко, Кондрат Лукьянович. Князь Платонов идёт на меня. Астрахань готов заплатить, чтобы Кош выставил конницу. Сколько это стоит, назовите сами, торговаться не стану.

Собеседник промолчал, потирая подбородок, и тогда Вадбольский сам сделал предложение. Сумму он назвал, не мелочась, потому что после такой ставки торговаться считал ниже своего достоинства.

Чепига не отказал, но и не подтвердил.

— Дело справедливое, князь, тут и спорить не о чем, — он огладил вислые усы. — Государя Угрюмского у нас не жалуют, потому что на Кубани вообще ценят тех, кто к нам не лезет. Сколько тебе сабель надо?

Вадбольский назвал число, задумавшись, не попросить ли вдвое больше.

Атаман помолчал, глядя в чарку.

— Столько собрать можно. Только вот какая беда, — прибавил атаман. — Как я тебе три тысячи конных со степи сниму, у меня низовой рубеж голый останется. А там нынче третий месяц шалят. Пока мои казаки в твоей дельте стоять будут, у меня паланки палить начнут.

— Осенью с Кавказа не ударят, и это я говорю не для красного словца. Две общины там с весны враждуют между собой за перевалы, и до чужих рубежей им дела нет. Третья кормится с того, что ведёт со мной дела, как и вы, и рубить сук под собой не станет.

Говорил он уверенно, потому что о делах на том берегу ему докладывали подробнее, чем атаману.

— Вон оно что, — Чепига покивал с наигранным уважением. — Ты, князь, за нас лучше нашего всё знаешь. Оно и понятно, дело твоё такое.

Он потянулся налить себе и гостю, и нетронутую первую чарку князя тут же заменили полной. Следом возник вопрос о конях.

— Лето сухое было, князь. Овёс у нас нынче не уродился, а некормленого коня за шестьсот километров гнать — коня губить, ты сам конник, ты понимаешь.

Атаман без запинки назвал, где есть овёс и почём его отдают, и стало ясно, что к разговору он готовился.

— Овёс беру на себя, — ответил князь. — Поставщики известны, деньги уйдут вперёд.

Потом обнаружилось, что казацкий круг может не понять, зачем лихим казакам идти воевать за чужие промыслы. Чтобы он согласился, предстояло заранее склонить на свою сторону сотников, а делали это здесь монетой: каждому отдельно и авансом.

— Сотникам заплачу, — скрипнув зубами, сказал князь и услышал в собственном голосе торопливость. — Деньги получат вперёд, до круга, чтобы накладок не возникло.

К этому времени князь насчитал в уме сумму, вдвое превышавшую первую, и терпение у него подходило к концу.

— Тогда посчитаем и мы, — он подался вперёд. — Кубанская нефть уходит в Баку через мой порт. Добрососедство — вещь обоюдная, и мне бы не хотелось, чтобы его испортили мелкие разногласия.

Чепига вовсе не услышал угрозы. Или только сделал вид.

— О! — обрадовался атаман и хлопнул широкой ладонью по столу так, что подскочили чарки. — Вот про порт ты хорошо вспомнил, князь, я сам к этому вёл да всё не решался. Пошлину-то нам седьмой год не пересматривали. Сидим, платим, а по какой такой справедливости, никто уже и не помнит. Ты в Астрахани не первый десяток лет сидишь, тебе и рассудить, коли до сих пор руки не дошли.

И пошлина, которой князь только что хотел пригрозить, стала четвёртым условием.

Взятые по отдельности, все затруднения выглядели разумно, и Вадбольский не мог счесть их надуманными: Чепига говорил правду. Вместе они продолжали поднимать цену его участия. Спорить мешало ещё и то, что возражать приходилось человеку, который со всем соглашался.

Князь собрался и потребовал определённости.

— Довольно. Мне нужны сегодня три вещи: сколько свободных сабель, к какому дню соберётесь и когда выступите.

— Так я ж человек маленький, — развёл руками Чепига, и чарка в широкой ладони утонула целиком. — У нас круг решает. Соберу круг, доложу всё как есть, слово за тебя скажу крепкое. А как они решат, так и будет. Я им не указ, — простодушно завершил собеседник.

За вечер Чепига повторил эти слова трижды, и всякий раз они означали одно и то же. Атаман выражал интерес, хвалил замысел и соглашался, что деньги хорошие. За всё время он не дал ни одного обещания, на которое можно было бы сослаться завтра, даже вскользь. Круг понадобился ему только для того, чтобы не принимать решения, не прекращать переговоры и ничем себя не связывать.

Половину его игры князь понимал.

Он также понимал, что торг идёт не о цене и что Чепига ловко уклоняется от прямого отказа, но всё-таки продолжал сидеть за столом, потому что заменить казаков было некем. Оттого Аксентий Евдокимович давил, потом объяснял, потом уговаривал, а к третьему часу, сбившись окончательно, поймал себя на том, что говорит тоном просителя, хотя ехал требовать, кинув на стол тяжёлую мошну. Воротник рубашки сделался тесен, при том что за минувший месяц князь сильно похудел, и он расстегнул верхнюю пуговицу, чего никогда не делал при чужих.

— Я же не милостыню у тебя прошу, — вырвалось у него. — За эту работу я даю больше, чем она стоит.

Тогда он пустил в ход последний довод.

— Пойми одну вещь, Кондрат Лукьянович. Платонов на мне не остановится. За полгода он съел или подчинил половину Волги, и ни один из захватов не назвал завоеванием. Если раздавит Астрахань, станет твоим соседом, и говорить он с тобой будет иначе, чем я. Помогать надо сегодня, потому что завтра помогать будет некому.

— Твоя правда, — согласился атаман и покрутил ус. — Тем более круг собирать надо.

Ещё через четверть часа Чепига, размякший и добрый, спросил будто между делом, есть ли у великого князя Угрюмского какая-нибудь причина идти на Кубань. Вадбольский ответил, что пока такой причины нет, но найдётся непременно. Атаман заметил, что это и к лучшему, потому что Угрюм далеко, а на Кубани своих забот хватает. Князь принял этот вопрос за подступ к новой надбавке.

Ночевать его уложили в лучшем доме на перинах. Над ним висели образа и турецкий ковёр с дырой в углу, явно снятый не с прилавка. Заснуть он не смог. За стеной до рассвета пели, слаженно и безо всякого пьяного крика; в песне речь шла про поход и про то, что домой вернутся не все.

Уехал он утром, не получив ни отказа, ни согласия.

В дороге, глядя на плоскую выгоревшую степь, астраханский князь подводил итог. Денег у него теперь было больше, чем когда-либо прежде, а войска он так и не собрал. Никто в Содружестве не выступит на его стороне за деньги, и, стало быть, людей придётся искать за пределами Содружества.

О находке на подушке он не заикнулся ни разу за всю поездку. Заявить о ней вслух означало объяснить, за что великий князь Угрюмский велел отрубить голову суверенному казанскому государю, а доказательств у него не было никаких: свидетелей не осталось, бумаг не составлялось. Коалиции он рассказал об этом сразу, в ту же неделю, и теперь десяток человек знал наверняка, что Платонов казнил Мамлеева. Знание это было им бесполезно, потому что слово напуганного астраханского князя против слова Великого князя не весит ровным счётом ничего.

* * *

Из Самары я улетел вертолётом и к вечеру присоединился к своим под Царицыном, а наутро полки снялись и пошли вниз.

Река к концу лета обмелела, и караван тянулся медленно, держась фарватера. Торопить его смысла не было: до дельты оставалось не так уж далеко, и раньше срока нас там всё равно не ждали. Я уже второй день смотрел с палубы на берега и не мог отделаться от простой мысли. Весной едва ли не за каждым мысом на этой реке начиналась чужая земля.

Теперь чужой воды между Угрюмом и астраханской границей не осталось.

Понять это лучше всего можно было по мелочам. Караван шёл без досмотров. Ни на одной пристани у нас не спросили бумаг, ни разу не пришлось объясняться с чужим постом, ни один приказчик не поднялся на борт считать бочки. Год назад такая дорога обошлась бы в два месяца переписки и бесконечные пошлины, если не открытые военные конфликты. Никому не нужны головорезы у своей границы. Сегодня она стоила лишь топлива и времени.

Расходы я подсчитывал там же, разложив бумаги на снарядном ящике и придавив их биноклем, чтобы ветер не разметал листы.

Кампания обошлась казне в четыре с половиной месячных сбора, и большая часть ушла не на порох. Керосин для перелётов, наём судов в Ярославле и Костроме, содержание полков в чужих водах, задатки самарским рабочим, пенсии семьям погибших в Котове. При этом она вышла дешевле любой северной ровно потому, что войной не была: за всё лето я дал одно сражение, и то не своё.

Осталось два слабых звена.

В союзе Киндякова удерживает только ошейник. Он получил Казань моими руками и увидел под её стенами, чего стоит со мной спорить, но остался тем же человеком, который берёт чужое всякий раз, когда знает, что ему за это ничего не будет. Верен он ровно настолько, насколько ему выгодно или насколько он боится, и обе стороны понимают это трезво.

Гагарин хуже, потому что честнее. В союз он вошёл не по любви, а потому, что выбора ему не оставили, и сам это прекрасно понимает. За четыре дня он получил город, два месторождения и конец семилетней тяжбы, а свободой манёвра расплатился за них неделей раньше. Он меня уважает и не любит. Пока счёт у него сходится в мою пользу, он будет стоять рядом; если пересчитает иначе, отойдёт, не нарушив при этом ни единой буквы договора, и придраться мне будет не к чему.

На леер сел Скальд, мокрый по грудь и от этого злой.

«Ну и что мы разглядываем? — сварливо осведомился ворон, встряхиваясь и обдавая меня брызгами. — Второй день на воду смотришь. Она не изменится, я проверял».

Она уже изменилась.

«Ах, извини, не заметил. Я был занят. Пока некоторые тут любуются пейзажем, я мотаюсь от головы этого вашего каравана до хвоста и обратно, а это совсем не прогулка над клумбой с фиалками».

Ворон переступил по лееру боком, подбираясь ближе.

«И что теперь?»

Теперь ты получишь орешки.

Скальд удовлетворённо каркнул и всё-таки не удержался.

«А потом?»

Впереди река уходила на юг, и её берега постепенно сливались с низкой выжженной степью.

А потом мы возьмём Астрахань. Дорога открыта.

[1] Неудобье — непригодная для посевов, лугов земля.

[2] Курень — (казачье) жилище, дом.