Заряд сошёл с пальцев, и в последнюю долю секунды Реми повёл кистью вверх.

Пройдя всего на ладонь выше головы русского князя, голубое пламя пошло дальше, и водяной столб принял в себя чужую магию. Гул, державшийся над степью, оборвался. Колонна просела вдоль всей длины и рухнула, выплеснув разом всё, что несла. Брызги ещё падали на соль, когда по каменному жёлобу ушёл в степь последний поток.

Расчёт Монтескьё, произведённый задолго до этого утра, оказался трезвым и грязным.

Приказ звучал ясно: погасить магию Платонова. Увидев её перед собой, он поднял руку и выпустил заряд на глазах у сотни с лишним человек, стоявших с трёх сторон. В донесении каждое слово ляжет правдой: приказ исполнен, попытка сделана, нужного результата добиться не вышло. Перед герцогом он чист по закону, если не по совести, упрекнуть его не сумеет никто, а значит, дело против младшего брата, заведённое ещё весной, останется лежать в канцелярии.

Повязали его буквально через две секунды. Двое дюжих бойцов метнулись к нему с боков, а третий подсёк ноги, и барон упал лицом в соляную корку, не сделав ни одного движения, чтобы защититься. Забившаяся в рот соль резала щёку. Слушая, как над полем опять поднимается шум, он лежал и думал о жизни. Что с ним сделают русские, Монтескьё не загадывал: хуже того, что с ним сделали в Париже десять лет назад, придумать было трудно. Впервые за эти недели он лежал и никуда не спешил.

* * *

Топор шёл сверху наискось, и я начал смещаться раньше, чем Абулхаир завершил движение.

Ни на что, кроме этого удара, меня в ту секунду не хватало. Жёлоб тянул из меня свою долю силы, левая рука висела мёртвым грузом, и на разрыв дистанции времени не оставалось: меня хватило только на полшага в сторону и подставить камень под чужое лезвие. Тогда краем глаза я и поймал голубое свечение.

Оно взметнулось со стороны зрителей, и я не понимал ни что это, ни кто его выпустил. Уклоняться пришлось сразу от двух ударов: от топора, и от заклинания. Доведя манёвр до конца и скользнув под руку степняку, я выпрямился, отпрыгивая назад, и только тут сообразил, что вторую половину манёвра проделал впустую.

Аквамариновый огонь летел вовсе не в меня. Его траектория прошла выше, закончившись в водяном гейзере. Давление на камень пропало, и я отпустил жёлоб, впервые за эти минуты сняв с себя ментальную нагрузку.

Пламя я опознал сразу: эфиромантия.

Коршунов искал этого человека с того дня, как чужой маг погасил иллюзию Аронова при высадке армии, и, потратив на поиски немало времени, принёс искомое. Соглашаясь драться при свидетелях, я уже знал, кто стоит в задних рядах, и публичным поединком в том числе рассчитывал вынудить его вмешаться. Человек, которому платят за то, чтобы гасить чужую магию, не упустит случая сделать это в открытом поле, где другой Архимагистр завершит за него грязную работу. Приманка сработала, он не выдержал и вмешался.

Не предвидел я другого: погасил он не мою магию, а водяной столб гидроманта.

— Следующему, кто полезет в этот бой, — выругавшись на своём наречии, рявкнул хан так, что его услышали все, — я голыми руками оторву голову!

Топор он опустил, и бой встал на паузу.

— Твой человек, князь?

Вопрос законный. Погасили магию фон Редерна, а не мою, и со стороны вывод напрашивался один.

Я усмехнулся.

— Вообще-то из вашей команды, — и кивнул в сторону француза.

Его уже спеленали. Расставленные по краю площадки с самого утра, гвардейцы стояли там не для украшения: барона взяли быстро, без суеты и без единого удара, и никто из зрителей не сделал ни шагу ему на помощь. По рядам собравшихся пошёл гул, и разногласий в нём не слышалось. Вмешательства в чужой поединок здесь не одобрял никто, ни степь, ни Псы, ни мои бойцы.

— Продолжим, — крутанув клинком, бросил я и активировал Каменную поступь.

Утопив ступни в почве на пару сантиметров, я припустился прочь на большой скорости, и площадка осталась за спиной. Вывод напрашивался сам: из толпы в поединок вмешались один раз, значит, могут и второй. Значит, стоит сменить арену. Вместе с площадкой исчезало и то, что сдерживало меня всю первую половину: рядом больше не стояли люди, и, перестав считаться с ними, я мог наконец перестать сдерживаться.

Двое сорвались следом и с первых же шагов не дали мне оторваться. Отпустить меня означало проиграть, позволив мне подготовить для них какую-то ловушку. Другого пути к победе у них уже не осталось: только положить меня здесь.

Понимая, что с гидромантом проще биться вдали от воды, я пытался углубиться в степь, но противники отсекали мне эту возможность. Ускоренный духами Абулхаир поднимал за собой пыль сплошной полосой, постоянно атакуя меня и вынуждая отклоняться к реке. Скользящий на водяном диске Освальд действовал иначе. Всякий раз, как я забирал влево, в степь, соль под ногами темнела и расползалась: немец поднимал воду к поверхности, а геомант на размокшем грунте держится хуже, чем на сухом. Уплотнить его — секунда работы, и этой секунды мне не давали: хан висел на хвосте и бил без пауз. Сухая дорога оставалась одна, и вела она к реке.

К Волге мы вышли меньше чем за минуту, а дальше бой ускорился настолько, что отдельные движения глаз обычного человека уже не различал.

Первым не выдержал берег.

Горный гнев заставил землю выбросить целое поле каменных копий на три сотни шагов по всей длине отмели, вспоров дёрн и отбросив в воду верхний срез берега целиком. Фон Редерн пустил в дело то, что лежало рядом. Волга встала стеной во всю ширину берега, и страшил в ней уже не сам поток, а его вес. Я увёл эту массу грядой в форме жёлоба в сторону и вниз, в старицу[1], где удар разнёс дамбу, простоявшую сто лет.

Дальше прежний берег исчез. Волгу рвануло вбок, и ревущий поток принялся резать новое русло через пойму, заливая ивняк и выворачивая его с корнями. Я натравил на оппонентов Земные пасти сотнями, и там, где барон только что стоял, из стремительно размокающей почвы вырвались каменные челюсти; он ушёл с линии, а они сомкнулись впустую и остались торчать из грязи. Из воды в ответ ударили водяные валы, смыкающиеся с силой пресса, и возникло их разом столько же, сколько я создал челюстей.

Освальд переключился на реку, а меня оставил тварям, поднятым из воды. С полдюжины конструктов без глаз и без формы рванули за мной по берегу, пока он пытался удержать Волгу. Рубить их не имело смысла: воды в них было ровно столько, сколько он влил, и любая рассечённая тварь стекалась обратно и снова вставала на ноги.

Эйдоломант обходился без слов и без внешних воплощений: единственным проявлением магии оставалось его собственное тело. По крайней мере, так было пока, сблизившись, он в какой-то момент не топнул.

Подошва его ещё не успела подняться, а земля ответила на сотни метров кругом. Перед ханом разом вздулся целый пласт степи и пошёл на меня сплошным валом, ломая собственную поверхность по мере движения. Я ударил навстречу разломом. Трещина распорола поле поперёк, грунт под передним краем волны провалился вниз, и идущую на меня массу разнесло надвое, будто удар раскололи прямо на ходу.

Мне всё равно досталось в полную силу. Немца, стоявшего на воде, не задело вовсе. Хан бил через землю и в ту секунду о союзнике просто не подумал. Заодно разлом забрал водяных тварей, преследовавших меня по берегу: они одна за другой сорвались с края, рухнули вниз и разлетелись о камень, расплескавшись по дну.

Пойдя на сближение после очередного размена, повелитель Младшего жуза поскользнулся. Под подошвой у него оказался битый камень и железо, которых минуту назад на этом месте не лежало. Он выровнялся, почти не потеряв темпа, и всё равно довёл удар. Ни он, ни я на это не отвлеклись.

Следом Абулхаир набрал воздуха в грудь. Звериные каркасы предков на нём одновременно раскрыли пасти, и лишь тогда я понял, что он готовит, на долю секунды позже, чем следовало.

Хан выдохнул.

Его голос подхватили все предки разом, и человеческий рёв умножился десятками звериных глоток.

Звук накрыл всё поле одновременно. Он оказался настолько силён, что перестал восприниматься как рёв и превратился в сплошное давление. Трава легла плашмя на сотню шагов кругом, воду вырвало из промоин мелкой взвесью, а поднятая мной минуту назад каменная гряда треснула от основания до вершины.

Воздух сдавил меня со всех сторон, а земля в тот же миг ударила снизу. Удар прошёл через ступни и колени, встряхнул всё тело и сорвал Каменную поступь. Ноги вырвало из грунта, меня качнуло вперёд, в глазах потемнело, и на несколько мгновений я потерял ориентацию. Показалось, что весь участок степи подо мной на миг превратился в один огромный барабан.

Рёв не стихал. Абулхаир стоял в самом его центре, а вместе с ним голосами зверей ревели поколения мёртвых, словно весь его род на один выдох заговорил через одного человека.

Ещё немного, и я отключился бы прямо здесь, посреди поля, с двумя Архимагистрами напротив и без единого шанса подняться.

Выручило меня то, чем я когда-то закрывался от Елецкого. Натянув свинцовый слой поверх Живой брони, я ушёл под него целиком, от макушки до подошв, не оставив ни одной щели, включая глаза. Металл этот мягок и тяжёл, звук в нём вязнет и дальше не идёт, а любая прореха пускает давление внутрь, поэтому закрываться надо целиком или не закрываться вовсе.

Даже это простейшее ментальное усилие далось мне с трудом под звуковой атакой степняка.

Видеть я перестал, но не потерял на этом ничего. Упираясь ступнями в грунт, через него же я читал движения обоих: тяжёлый шаг степняка, рывком сокращающего дистанцию, и дрожь воды с той стороны, где стоял немец.

Дождавшись, пока давление ослабнет, я убрал свинец с лица.

Как оказалось, барону закрыться было нечем.

Державшийся на воде в полутораста метрах, он уже почти собрал перед собой заклинание. Шедшая к нему со всей излучины вода сворачивалась в тугой узел и темнела от плотности, и я видел, какое количество энергии он вливал в это колдовство. Рёв дошёл и туда.

Гладь под ним встала дыбом и перестала его держать. Узел распустился в воздухе, вода осыпалась вниз простым дождём, и всё, что он в неё вложил, ушло вместе с ней. Собранную массу потянуло к берегу, и барона она уволокла с собой, протащив по отмели до самого края поймы.

Поднимался он долго: сперва на одно колено, потом во весь рост, и тут его повело в сторону так, что пришлось выставить руку в жижу. Я разглядел всё: облепленные песком волосы, залитый глиной мундир и то, как он мотает головой, пытаясь вытряхнуть из неё звон. Вот поэтому плетение у него и рассыпалось. Человеку, которого одним ударом лишило и слуха, и равновесия, никакого заклинания до конца не довести.

— Хан! — отрывисто гаркнул фон Редерн, зажимая окровавленные уши. — Предупреждайте!

Тот пропустил это мимо ушей и извиняться не стал. Целил он не в наёмника.

Через три секунды немец вернул хану должок без единого слова. От очередного брошенного в меня заклинания земля перед Абулхаиром, как раз шедшим на сближение, мгновенно размокла; нога его провалилась в мокрую глину, и он потерял долю секунды.

Воспользоваться ею я не сумел, хотя уже замахивался мечом: в ту же долю мне прилетело со стороны реки.

К этому времени от прежнего берега не осталось ничего узнаваемого. Волга шла двумя руслами, старым и новым, и между ними лежала полоса рыжей взвеси шириной метров в пятьсот. Каменные копья торчали из неё косыми рядами, местами по грудь человеку, местами в три роста, и вода металась между ними, не находя выхода. Дальше к северу я успел обрушить в реку целый мыс, и обвалившийся берег перегородил протоку, отчего вода немедленно начала подниматься и пошла вспять. Ивняк, сотню лет стоявший на отмели, унесло вместе с державшей его землёй.

Освальд работал масштабнее. Вздымая реку стенами по двадцать метров, он вёл их навстречу друг другу и сталкивал, отчего между ними воздух выдавливало с хлопком, слышным за километр. Дважды я ставил между собой и этим прессом гряду, и дважды её складывало пополам, а камень крошило в песок. Там, где он промахивался, оставалась кипящая грязь глубиной в два человеческих роста.

Один раз гидромант пустил в ход приём, которым славился. Сперва он вывел воду на поле боя: поднял её из реки и разлил там, где мы дрались, потому что без воды под рукой ему тут делать было нечего. И только потом своей магией изменил свойства этой воды. Разлив перестал быть похож на воду. Потемневший и налившийся тяжестью, он сам двинулся ко мне.

Я рванул под ним землю трещинами на всю доступную глубину. Вода ушла в них вся, до последней ленты, оставив на выжженной глине чистое дно. Наложенная на воду магия никуда не делась: вместе с водой она ушла на триста метров под землю. Барон повторять не стал.

Получив передышку, я начал уводить бой от реки в степь.

Расчёт был прост: воду он может создать, потратив резерв, а в сухой степи её взять будет неоткуда. Каждое следующее заклинание обойдётся ему всё дороже. Резерв у него таял с первой минуты, а в степи начнёт ещё быстрее. Оставшись без привычной ему водной глади под ногами, фон Редерн снова собрал под собой водяной диск и погнал диск в считаных сантиметрах над землёй.

Уклоняясь от очередного удара, я активировал Оружейную трансмутацию.

Степняк нагнал меня почти сразу, и следующие полминуты мы рубились вплотную, а барон бил в каждый просвет. Он распорол мне левый бок, зато я вложил всё в один приём. Расплавленная пасть пробила канал до самой мантии, и посреди степи вспухло озеро лавы тридцати метров в поперечнике. Землю вокруг него просадило кольцом, трава вспыхнула на полкилометра, и горячий воздух ударил вверх с такой силой, что Абулхаира отбросило в сторону, сжигая один из духовных каркасов.

Освальд ответил единственным, что мог противопоставить лаве. Волна высотой в трёхэтажный дом накатила из-за спины и ушла мимо: я успел увести её краем подставленной каменной гряды. Примерно треть волны всё же дошла до лавы и взорвалась паром. Поднявшаяся на полсотни метров белая стена накрыла всё поле, и с минуту в этом пару ни я, ни они не видели ни зги. Из пара хан выскочил первым и ринулся на звук.

Дальше от прежнего рельефа не осталось почти ничего. Гидромант накрыл игольным ливнем несколько квадратных километров: разогнанная до скорости пули вода шла сверху сплошным полотном, и там, где проходил ливень, дёрн срезало до глины. Мне пришлось нырнуть под землю, чтобы избежать смерти.

В очередную массивную волну я выстрелил Хрустальной паутиной, и то, что шло на меня в лоб, распалось бесформенной жидкостью. Потом я положил Обсидиановый дождь так, чтобы и накрыть наёмника целиком, и постараться зацепить степняка. Небо над степью помутнело, облака свернулись в чёрное стекло, и оно рухнуло вниз тысячами раскалённых осколков.

Полоса за нами тянулась на километры, выжженная, перепаханная и залитая. Курганы, простоявшие тут по восемь веков, проваливались внутрь, обнажая каменную обкладку и почерневшие перекрытия. Над лавовым озером стоял пар. Его видели, наверное, из обоих лагерей. От этого места мы уходили всё дальше и за всё это время ни разу не остановились.

Ещё три минуты назад степь тут лежала ровной от края до края, теперь её изломало вдоль и поперёк. Тектонический разлом я создавал дважды. Земля оба раза расходилась на сотню метров и забирала в себя всё, что стояло сверху. Падавшее сплошной полосой раскалённое стекло било по глине и гасло в ней с шипением, и от каждого осколка по земле расходился тёмный круг. Трава горела широким фронтом, и тянувшийся на юг дым не давал разглядеть ни реки за спиной, ни лагерей, ни того, что происходит в двадцати шагах.

Вода, которую гидромант тащил за собой от реки питающим его каналом, такой вариант удивил даже меня, шла по выжженной земле и волокла всё, что там лежало: обсидиан, битый камень, железо. Мутнея от этого и делаясь тяжелее, она ползла всё медленнее, и он подгонял её снова и снова.

С Абулхаира за это время сошло ещё два слоя. Первый слой снял обсидиан, а второй исчез, когда хан провалился в яму, раскрытую Земными пастями. Восстанавливая их тут же, он платил за каждый новый слой ровно столько же, сколько за предыдущий. Считать я не мог, зато видел: он делал это уже не сразу, а с задержкой.

Духи по-прежнему не появлялись.

Вопрос, оставшийся без ответа ещё на дуэльной площадке, за эти минуты никуда не делся: ни табуна ни единой призрачной твари эйдоломант так и не выпустил. Хан смолчал, и в очередном клинче я задал его снова.

— Так где твои духи, хан?

Отозвался он не сразу, а когда развёл наши руки.

— Своих мёртвых на чужую войну не зовут. Они уже отдали всё, что могли.

Он отбил мой клинок предплечьем и договорил уже в движении:

— Чужих поднимать против их же товарищей бесчестно. Такого не будет.

Больше мы к этому не возвращались.

Я понял разом всё: почему ни один дух так и не вышел и почему этот человек вообще стоял передо мной сам, вместо того чтобы поднять десятки тысяч и постараться взять меня числом. Одну уступку он сделал на глазах у всех. О второй до этой минуты не знал даже я: хан сознательно оставил своих духов в покое.

Фон Редерн между тем теснил меня обратно к реке.

Делал он это грубо и настойчиво: бил так, чтобы я смещался в нужную ему сторону, и уступал пространство везде, кроме западного направления. Причина лежала на поверхности. Другого выхода продолжать сражаться в текущих условиях он не видел.

Я поддался.

Оба оппонента истолковали это именно так, как я и рассчитывал: князь выдохся, князь пятится, князь отдаёт поле боя. Абулхаир прибавил напор, Освальд перестал беречь силу.

Дело было в другом, и скоро им предстояло это узнать.

По дороге я ставил кварцевые и гранитные стены. Заслоны по десять-двенадцать метров каждая росли из земли, вставая то за моей спиной, то сбоку, то поперёк пути. Приняв на себя очередной водяной таран, одна такая осыпалась щебнем. Вторая поднялась впустую и никого не остановила. Третью барон обошёл по дуге, потратив на это полторы секунды. Каждая по отдельности выглядела защитой или промахом, и ни один из двоих не придал им значения.

Дорога, по которой мы шли обратно, блестела металлом.

Она тянулась от солончака до выжженной полосы и дальше, до самого берега, а на солнце бросалась в глаза издалека.

К излучине мы вырвались втроём.

Лидер Железных псов там и остановился. Я понимал его не хуже, чем себя: войну резервов он проигрывал и знал об этом с самого начала — у меня в отличие от него материала под ногами хватит надолго, что позволяло медленнее расходовать резерв. Сил у противника оставалось на одну мощную атаку, на вторую он уже не рассчитывал, а перед ним стоял человек, который не двигался и выглядел выжатым досуха. Собрав остаток сил, Освальд вложил его в один удар.

Зато степняка моя видимая слабость его не соблазнила: матёрый боец слишком удачному моменту не доверяет и сначала его проверяет. Кинулся он ко мне по другой причине, крайне простой: справа стояла стена, слева ещё одна, за спиной находился заслон, поднятый на обратном пути и с виду бесполезный, а открытым оставался один коридор, проходивший через точку, где стоял гидромант.

Выбирать Абулхаир к этой минуте перестал. Ушедший глубоко в своих духов, он рвался ко мне на предельной скорости и на чистом инстинкте, и каждый потерянный слой загонял его всё глубже и глубже в звериное неистовство.

Оба довели свои удары до конца.

Я сошёл с их траектории Молниевым скачком, и меня в той точке не стало. Удар барона пришёлся по лидеру Младшего жуза и снял с него последний полупрозрачный слой. Хан ударил топотом, и волна за мгновение достигла барона.

Губило их то же самое, что погубило всю вражескую коалицию в этой войне: отсутствие единого командования. Каждый дрался за себя, как умел, не имея совместных наработок и слаженности.

Оказавшись в новой точке, я вогнал Фимбулвинтер в грунт и выбросил энергию из резерва через меч, заставив клинок принять её разом и усилить воздействие.

Замёрзло всё сразу.

Остатки последней атаки немца схватило ещё в движении, а следом мороз одним рывком прошёл по мелководью излучины от берега до берега. Вода твердела быстрее, чем успевала осесть после удара, и через несколько мгновений там, где только что ходили волны, лежало сплошное ледяное поле.

Воды у Волги хватало с первой минуты боя, и заморозить её я мог когда угодно. Мне нужен был не источник, а момент, когда оба окажутся именно здесь, в конце проложенного мной коридора, и в нужный момент времени.

К этой секунде сошлись четыре условия, и ни одно из них не сложилось само. Обе цели стояли в воде и рядом друг с другом. После десятков разменов резерв гидроманта просел, поэтому лёд он трансформировал в воду уже через силу, и обходилось ему это дороже, чем обошлось бы криоманту. У степняка не осталось ни одного каркаса, последний слой с него снял союзник, и накинуть новый он не успевал. И я стоял в трёх шагах, с клинком в руке, направляя свою волю вовне к заготовкам.

Немца сковало целиком, вместе с диском под ногами. Абулхаира схватило в движении, и лёд сомкнулся вокруг него всей толщей.

Победой это не являлось. Немец умел размораживать лёд вокруг себя и принялся за дело немедленно. Заморозка ничего не решала, только покупала мне драгоценные секунды.

Их хватило.

Железная воля мира окутала металл в радиусе нескольких километров. Теперь он раскалялся, не терял формы и при столкновении становился твёрже материала, в который входил. Дальше я управлял металлом напрямую.

Железо поднялось всё разом. От солончака между лагерями до самой излучины ожила вся блестящая дорога, которую мы за этот бой протоптали туда и обратно. Клинки рвались из соли и глины, вылетали из-под обсидиановой крошки, поднимались со дна затопленных воронок и выныривали из воды, натасканной сюда немцем. Через несколько ударов сердца над степью висели уже тысячи.

Я стянул их к одной точке.

Раскалённый металл сорвался со всей полосы одновременно. Тысячи клинков понеслись над землёй так низко, что под ними разлеталась соль, а воздух над ними задрожал сплошной горячей рябью. Они шли с разных сторон и на разных высотах, сходясь к двум фигурам в центре ледяного поля, и через секунду различать отдельные лезвия стало невозможно: вокруг хана и немца сжимался целый поток красного железа.

Первые клинки ударили в лёд и прошили его насквозь. Следом пришли сотни других, ещё через мгновение счёт потерял всякий смысл. Лёд лопался сразу в десятках мест, трещины бежали навстречу друг другу, пересекались и дробили всю толщу на отдельные глыбы. Последняя цельная перемычка не выдержала, и ледяная масса вокруг обоих осела разом, рухнув крупными пластами обратно в воду.

Клинки замерли в миллиметре от кожи, и остывающий алый металл зашипел, касаясь мокрой ткани одежды.

Десять минут двое Архимагистров дрались посреди чужого арсенала. Ни один его не заметил, увлечённый боем.

Оружие, созданное моим Талантом, существует само по себе и больше не тянет из меня ни капли. Всё планомерно созданное за этот бой оружие никуда не делось: оно лежало там, куда упало, от площадки до реки. Они видели под ногами мусор, потому что смотрели на человека перед собой, а не на то, что уже отработало. Абулхаир поскользнулся на этом мусоре. Вода наёмника волокла железо дальше, поэтому вся дорога и блестела.

В первом нашем бою, когда я разорвал под ним землю, барон на лету обратился в воду и просочился сквозь грунт, не получив ни царапины. Сейчас он этого не успевал, и мы оба понимали почему: слишком быстро, слишком много и слишком близко. Раскалённое железо замерло вплотную к коже, не оставляя ему времени сменить состояние тела.

В ту секунду мне ничего не стоило убить обоих, но я остановил клинки.

Фон Редерн растопил остатки льда за считаные секунды, как и собирался, вода потекла ему под ноги, и он оказался в клетке из раскалённого железа. Своё положение он оценил трезво.

— Сдаюсь, Ваше Высочество, — сглотнув, произнёс он и не сделал при этом ни одного неосторожного движения.

Голос у него был ровный, без стыда и без надрыва. Утром при всех он обещал вовремя признать поражение; сейчас просто исполнял обещанное, а унижения для наёмника в этом нет никакого.

Оба поняли одно и то же: мой удар не пропал впустую, его просто не довели до конца.

Барону я ничего не задолжал, и отвечать ему было не за что: он воевал за деньги и проиграл по правилам, которые сам же и принял. Абулхаир своих мёртвых не поднял, хотя мог и хотя это дало бы ему настоящий шанс. Я отплатил ему тем же.

Оставался он один.

Клинки стояли вокруг него сплошной решёткой, оставляя между лезвиями ровно столько места, чтобы дышать. Топор он так и держал в правой руке. Утром предводитель Младшего жуза объявил, что пощады не попросит ни при каком исходе. Наёмник же своим выходом из боя решил вопрос за двоих. Теперь хан мог не признавать поражения сколько угодно, только исхода это уже не меняло.

Мешало Абулхаиру не упрямство, а то, как этот бой запомнят дома. Степняков я знал ещё по прошлой жизни и навоевался с ними достаточно: жизнью они рисковали легко, зато к тому, что останется от их имени после смерти, относились всерьёз. Хан мог погибнуть здесь и не дрогнуть, а вот вернуться правителем, который склонил голову при свидетелях, было для него куда тяжелее.

Я дал ему последний шанс, решив, что следующей поблажки не будет. Если противник не способен принять поражение и дарованное ему милосердие, он никогда не станет союзником, а потому оставлять в живых его опасно.

— Ты начал этот бой ради денег для вдов и сирот, хан. Мёртвым ты им не привезёшь ничего. Опустишь оружие, и я сделаю так, что через пять лет вся степь забудет про голод и перестанет терять тысячи жизней на каждой Волне.

Я намеренно назвал Гон именно так, демонстрируя, что знаю их культуру.

Он молчал.

Пауза затянулась. Абулхаир не подбирал слова. Он решал, с какой из двух потерь сможет смириться. Выбирать ему приходилось между двумя.

На одной чаше лежала смерть, которой он ничего не покупал. Его сородичи оставались без денег, жуз без хана, семья без отца, мужа и брата, а степная граница без единственного человека, способного встать костью в горле возле их Твердыни на пути Бездушных.

На другой лежало унижение: склонить голову перед тем, кто только что держал его жизнь в руке и выпустил, а потом годами слушать, что об этом говорят в каждом стойбище от Урала до Балхаша. Песни живут дольше правителей, и он это знал лучше меня.

Мой противник искал, на какой чаше лежит честь, и не находил её ни на одной.

Я видел, как под скулой у него дважды дёрнулась мышца. Остатки энергии покидали его отпущенные за ненадобностью, и с каждым мгновением он делался меньше и старше. Побелевшие на топорище пальцы разжались, потом сжались опять, и я успел подумать, что сейчас он рванёт железо на себя и выберет смерть, потому что умереть в бою ему проще, чем самому назвать себя побеждённым.

Абулхаир… разжал пальцы, и топор с треском упал на лёд.

[1] Старица — полностью или частично отделившийся от реки участок её прежнего русла, который со временем превратился в отдельный бессточный водоём.