Русский князь, следуя примеру хозяина шатра, ел руками.

Бешбармак принесли на широком гостевом блюде: тонко раскатанное тесто, сваренное в бульоне, поверх него ломти конины и кольца лука, размягчённые в жиру. Дым очага оставил на еде лёгкую горьковатую ноту, хорошо ложившуюся на жирное мясо. Название своё, «пять пальцев», бешбармак оправдывал: брали его руками, подхватывая тесто вместе с мясом, и Платонов не спрашивал, где ложка. Сорпу, поданную отдельно в пиале, он выпил прежде, чем взяться за мясо. Горячая еда согревала иначе, чем огонь, и после утра, едва не ставшего для него последним, Абулхаир это ценил особенно.

Ел гость правой рукой. Левая лежала у него на колене, и за всё время он ни разу не потянулся ею ни к блюду, ни к пиале. Левое плечо ему несколько часов назад разорвал сам повелитель Младшего жуза. Рука, подлеченная княжеским целителем, слушалась плохо, и каждое движение это выдавало: не в силах поднять её к блюду, князь наклонялся ниже, чем требовалось. Хан видел и молчал, гость не жаловался.

Разговора не начинал никто.

Абулхаир сидел напротив, на кошме[1], и поглядывал на человека, с которым утром бился насмерть. Своих нукеров он отослал ещё до того, как русский вошёл, и в шатре стояла тишина, в которой слышалось, как снаружи переступают кони. Шатёр, как и халат, выглядел просто: войлок, кошмы, очаг посередине, оружие на стене и ни одной вещи для красоты. Топор висел на своём месте, и предводитель Младшего жуза не обращал на него внимания. Сам он ел мало. После утреннего боя тело налилось тяжестью, напомнив Абулхаиру, сколько лет он уже прожил.

До сегодняшнего утра он знал о человеке напротив то же, что и все: молод, силён, удачлив. Каждое из трёх слов стоило дорого, и ни одно не объясняло того, что эйдоломант видел утром. Мощь князя оказалась чудовищной, но это лишь полбеды: в теснине при высадке чужой армии Абулхаир уже почувствовал её на собственной шкуре. Хуже другое. Этот человек оказался хитёр на манер Алдар-Косе[2] из сказок, которые хану рассказывали в детстве у очага: там, где все видят драку, он думает на несколько ходов вперёд, как при игре в шатра́ндж[3], и выясняется это только после того, как всё кончилось. Теперь иначе вспоминался и эпизод у реки. То, что в бою выглядело удачей князя, оказалось частью замысла, заложенного ещё до первого удара. Такой вывод хану не нравился. С сильным противником хан знал, что делать. С таким приходилось опасаться уже не удара, а следующего хода, чтобы незаметно для себя не стать фигурой в его партии.

Слуга внёс пиалы с чаем и горку баурсаков, обжаренных в жиру. Платонов принял пиалу. Поблагодарил он просто: всего два слова хозяину дома, без снисходительности победителя к проигравшему.

Отпив, гость посмотрел на хозяина поверх пиалы.

— Заставил ты меня попотеть, хан. Давно я так не выкладывался.

Абулхаир засмеялся и покачал головой. Смех быстро оборвался, и в груди от него отозвалась боль: рёбра помнили тяжесть чужих ударов.

— Утром ты хотел снять мне голову.

— А ты мне, — не остался в долгу собеседник.

— И вот сидим. Чай пьём…

— Командиры двух армий, — согласился князь. — Мы с рассвета друг друга убивали. Расскажи кому, не поверят.

— В степи поверят. У нас и не такое бывало.

Хозяин шатра отпил чаю. С этой минуты в разговоре не осталось победителя и проигравшего. Почувствовали это оба, и никто не сказал об этом вслух.

К делу князь перешёл после второго глотка и начал не с того, чего ожидал Абулхаир.

— Про пропавшую казну Вадбольского говорить не станем, — сказал Платонов. — Ты её не получишь, и оба мы знаем почему. Я предлагаю другое.

Он заговорил о Реликтах. Степь собирала их всегда: в курганах, на местах старых Волн, там, где легли твари и где земля после них рождает не сорную траву, а ценные ресурсы. Не имея ни заводов, ни мастеров для переработки, степь сбывала весь ярмарочный товар за треть стоимости перекупщикам, знавшим, что с ним делать. В Гавриловом Посаде, Владимире и Угрюме работали заводы и лаборатории, а покупателей на такой товар всегда хватало с избытком.

— Ваши Чернотравы у меня пойдут на лекарства и алхимические составы, — объяснял князь. — Ваши Пустодрева пойдут на дорогие артефакты, за которые в Содружестве и за его пределами платят любые деньги. А из Холодного железа мы выкуем оружие и броню. И выкуем их для вас же, потому что обычное железо тварей берёт плохо, а чем легче вам будет уничтожать Бездушных, тем больше Реликтов вы соберёте. Общее дело, хан. Ваш товар, наше производство, ваша доля каждый год. Цену дам честную, а не как те кровососы, что за бесценок забирают.

Хан слушал молча и считал.

После их уговора денег он не взял бы и так, и Великий князь наверняка понял это, ещё не зайдя в шатёр. Деньги побеждённому — подачка, а в степи одинаково помнят и подачку, и невыплату: и то, и то роняет честь воина. Значит, расчёт надо было вывести из отношений победителя и побеждённого и превратить в совместное дело. Доля идёт каждый год, и не напрямую в ханский карман, а в казну всего жуза, потому что Реликты собирают отдельные рода, а не хан. Значит, семьи погибших получат свою долю не единожды, а каждый год, пока будет идти торговля.

Остальное Абулхаир просчитал сам.

Про правителя, который повёл людей на чужую войну и вернулся ни с чем, поют одно. Про правителя, который сделал степь богаче, сложат совсем иную песню. Вслух он этого не сказал.

— С торговлей всё понятно. Это первое, что ты обещал утром. Теперь второе. Как ты намерен добиться, чтобы мои сородичи перестали умирать тысячами во время Волн?

Князь ответил без паузы.

— Всё просто. Ты станешь ханом трёх жузов.

Абулхаир удивлённо вскинул брови.

— Такого человека назвали бы аға хан, — поправил он собеседника тихо. — Старший хан. Давно у нас никого так не называли.

— Старший хан, — повторил Платонов, — собрав три жуза под одну руку, может сделать то, чего не может ни один хан отдельного жуза. Ты сможешь прекратить вражду между родами, из-за которой вы режете друг другу глотки вместо того, чтобы сообща держать рубеж против тварей. Соберёшь людей и все ресурсы степи в один кулак. Станешь строить крепости, а не отсиживаться в ущельях. Получишь возможность покупать современное оружие и артиллерию, потому что тварь, которую не берёт карабин, берёт рунный снаряд, и я это видел под Детройтом своими глазами.

Теперь степняк понял, зачем князь начал с торговли: на фоне главного она казалась мелочью, а мелочь хороша лишь для того, чтобы пробудить аппетит.

— И как ты собираешься это воплотить в жизнь?

— Начнём с того, что князь Дондуков прав. Хан, которому отвечают предки чужих родов, однажды соберёт все три жуза. Сабли тут ни при чём. В глазах степи такая власть почти священная, и держится она не на количестве сабель.

Абулхаир кивнул. С этим не поспорить.

— Теперь давай считать вместе. Средний жуз лишился большей части боеспособных мужчин и самого хана. Скорее всего, лишился и старшего сына: степные правители держат наследников при себе даже в походе, чтобы те учились командовать.

Великий князь многозначительно посмотрел на него.

— Твой сын ведь тоже в этой ставке?

Абулхаир задержал на нём взгляд, впервые за разговор заметно насторожившись. Двадцатипятилетний Айшуак стоял сейчас у коновязи в сотне шагов от шатра, отосланный отцом не подпускать людей к шатру. Откуда русский князь так хорошо разбирался во внутренних делах Орды и знал, что наследник хана находится в ставке, эйдоломант не понимал и спрашивать не стал.

Он кивнул ещё раз.

— Значит, хаос в Среднем жузе неизбежен, — закончил Платонов. — Рода передерутся за пустующий трон. И это позволит поглотить его почти без крови, если действовать быстро и найти верный подход.

— Джахангир-хан в стороне не останется, — возразил Абулхаир. — И не даст нам безнаказанно усилиться.

Джахангир правил Старшим жузом и носил титул султана. Он принадлежал к Джучидам, потомкам первенца Чингисхана. Султанами Джучиды становились по праву рождения, а ханская власть доставалась тому из них, кого избирали. Джахангир был родовит, законно избран ханом, а за спиной у него стоял самый сильный из трёх жузов.

— С помощью Угрюма Младший жуз разобьёт его в поле, — ответил князь, не меняя голоса. — И я приду сам, не для красоты, а чтобы твоих воинов легло меньше.

Такая щедрость предводителю Младшего жуза не понравилась.

— Зачем это тебе, русский князь? — спросил он прямо. — Старик, что разгромил моих врагов, сказал у ворот: покуда он жив, Орда единой не будет. Сказал он это не просто так. Единая Орда станет угрозой вашим землям, и он это знает лучше всех. А ты это будущее собираешься приближать.

— Дондуков при всей своей силе и прозорливости думает о безопасности своих земель, — Платонов не отвёл глаз. — А думать надо о внешнем враге.

Он поставил пиалу.

— Я хочу уничтожить Бездушных. Тысячу лет люди отбивали Волну за Волной. Довольно. Я хочу уйти в их мир и отрезать змее голову.

Хан не сразу понял, что услышал, а когда понял, слова князя понравились ему ещё меньше.

О том, что у Бездушных есть свой мир, он не знал. О том, что над ними кто-то стоит, не знал тем более: твари приходили из степи, как саранча, и никто не спрашивал, откуда она берётся. Князь заговорил о порталах, впускающих тварей в этот мир, и о том, кто стоит за ними, называя его Тем-кто-за-Гранью. Говорил он с уверенностью человека, видевшего всё своими глазами.

Верилось Абулхаиру с трудом. Он слушал, и слова эти не укладывались в его представление о мире, и он не мог сказать, где кончается правда и начинается вымысел. Внешне он оставался спокоен, зато руки подвели: он поймал себя на том, что перебирает пальцами чётки, которых на поясе не было.

Гость увидел это и зашёл с другой стороны.

— Скажи, хан. Ты замечал, что кто-то будто нарочно сталкивает брата с братом? Замечал, что народы живут в вечной сваре, и любая попытка объединиться кончается катастрофой, а те, кто её затевает, умирают раньше срока?

— Так везде.

— Везде. Вот об этом я и говорю. Рюрик собрал наши земли под одну руку. Зарезал его собственный брат, превращённый Тем-кто-за-Гранью в Химеру.

Имя Рюрика он произнёс по-учебному, ничем не выдав личного отношения к собственной истории.

— Иван Грозный удерживал Империю в одной руке. При сыне начался раскол, он вылился в Смуту, а та разнесла Империю на отдельные княжества, в которых мы все живём до сих пор. На ту же Смуту пришлось появление Абсолюта по имени Иссушение. Объединение кончилось расколом, в самый разгар которого пришла внешняя угроза.

Хан слушал, и два чужих примера складывались в один узор. Узнал он его раньше, чем Платонов договорил: третий пример он сам помнил из истории степи и рассказывал в этом же шатре Вадбольскому, когда тот ещё был жив.

— Великий хан.

Слова эти степняк произнёс медленно, и оба знали, о ком идёт речь.

Платонов ждал.

— Чингисхан собрал не большую часть степи, а всю, какая была. И после этого погиб в походе, но не от польских полков. Его выпили собственные нукеры, поднятые Кощеем. Домой пришёл один из десяти, могилы у него нет, и всё, что он собрал, рассыпалось за одно поколение.

Астраханскому князю он рассказывал эту историю, объясняя, почему его сотни не станут долго стоять лагерем на чужой земле. Сейчас человек напротив заставил его увидеть в той же истории совсем другой смысл.

— У нас так и есть, — согласился Абулхаир. — Хан, за которым всерьёз начинает идти степь, слишком часто гибнет от предательства. Над нами это висит, как рок.

Он помолчал.

— А если за всеми этими распадами стоит одна воля, следующим она ударит по тебе. Ты снова собираешь княжества воедино.

— Знаю.

Русский князь ответил коротко, и по одному этому ответу Абулхаир понял: победитель давно об этом знал и сам поставил себя в этот ряд.

— Того, кто не даёт людям объединиться, я считаю властелином Бездушных, — сказал князь. — Причина простая. Вместе люди становятся для него угрозой, порознь ему не страшны: раз в двадцать лет он их выкашивает, и этого ему хватает. Значит, разбить его можно только сообща.

Он подался вперёд.

— Я хочу, чтобы к тому дню рядом со мной стояли лучшие всадники Орды. Вот это, хан, будет битва, которую запомнят на века и о которой напишут песни. И петь их будут даже через тысячу лет.

Абулхаир умел сохранять бесстрастное выражение, голос тоже ничего не выдавал, а в груди под халатом вспыхнуло знакомое возбуждение перед большим делом, и он почувствовал, как жар пошёл по шее вверх и как пальцы правой руки сжались на пиале. Песни он помнил все, какие пели у очага в его детстве, и ни в одной из них не было битвы, о которой поют через тысячу лет.

Согласия он не дал: такие вещи за чаем не решают.

— Благодарю за откровенность, князь, — Абулхаир отставил пиалу. — Начнём с торговли. Насчёт Среднего жуза я подумаю.

— Подумай, — согласился Платонов. — Только не тяни. На войне, как и в мирной жизни, часто решает не сила, а момент. Чужим провалом пользуются, пока от него не оправились. Через полгода Средний жуз потери, конечно, не восполнит, а вот шататься перестанет, и подмять его станет куда труднее.

Детали торговли они согласовали тут же, за чаем: где принимать товар, кто его повезёт, с какого сезона начинать торговлю и какие рода собирают больше Реликтов, чем остальные.

О клятве и союзе не заговорил никто, и эйдоломант отметил, что гость не попросил ни того ни другого. Платил Абулхаир не обещанием, а собственной заинтересованностью: пока шла торговля, воевать с Угрюмом ему было невыгодно.

Вслух он сказал две вещи и больше к ним не возвращался.

— Жизнью я обязан тебе. И повода сводить счёты с Угрюмом у степи больше нет.

Он положил правую ладонь на сердце.

— Долг я верну. Слово хана.

Платонов кивнул, и оба поднялись.

* * *

Донесение барон фон Редерн писал в тот же вечер, уже на корабле, при лампе в отведённой ему каюте, и впервые за неделю он знал, что писать.

Целый флот арендованных кораблей вышел из дельты затемно и лёг курсом на Баку. Псы разместились по отведённым им помещениям; раненых устроили ближе к медикам, груз и снаряжение закрепили на случай качки. Всем этим занимался Кирхнер, и Освальд не вмешивался: оберст знал своё дело. Сам барон, сменив залитый грязью и кровью мундир на чистую одежду, сидел за узким столом над листом.

В ушах у него до сих пор стоял звон. Перепонки целитель компании залечил за четверть часа, но звон не исчез, и Освальд знал, что продержится до утра: так уже случалось в Африке после близкого взрыва, и тогда звон тоже прошёл только на другой день. Писать он не мешал. Мешала правая рука, и тут целитель помочь не мог: стоило вспомнить, как раскалённое железо прижали к руке через мокрое сукно, пальцы снова сводило.

Войдя без стука, Кирхнер доложил, что на борту порядок, раненые устроены, люди на местах. Барон кивнул, не поднимая головы. Оберст постоял, посмотрел на исписанный лист, ничего не спросил и вышел. За двадцать лет Бертольд ни разу не задал лишнего вопроса, и лидер Железных псов ценил эту привычку не меньше, чем его умение считать потери.

Замер удалось провести.

Первая страница вышла сухой, как и требовалось: ранг, резерв, школы, способы защиты, продолжительность боя и исход. Ранг: Архимагистр, третьей ступени. Резерв: к концу боя не исчерпан, и гидромант написал почему. Школы: геомантия и металломантия; заморозку даёт клинок, а не сам маг. Дальше по порядку шли использованные заклинания Платонова, и, перечисляя их, фон Редерн не пропустил ничего из того, что видел сам. Защита: щиты из различных типов металла и камня, уход под землю. Способ победы.

Перечитав страницу, немец убедился, что ни одного оценочного слова на ней нет.

Одну строку он оставил намеренно, и она ломала весь ровный тон. Противников Платонов не убил. Он заставил их признать поражение. Чтобы заставить двоих магов такого калибра сдаться, силы требуется больше, чем для убийства, и всякий, кто читает такие бумаги, понимает это сам. Барон комментировать не стал.

Следом он добавил вторую строку, тоже без оценки. Обоих победитель зачем-то пощадил. Значит, он достаточно расчётлив, чтобы и в большой войне продолжать вести свою игру.

На этом итог кампании подвёл тот, кого для этого и нанимали.

В какой-то момент Освальд отложил ручку. Факты он изложил; своё мнение о человеке напротив оставил при себе.

Русский князь поразил его трижды, и всякий раз иначе. Как правитель он развалил коалицию из пяти участников, не пойдя ни на один штурм. Как военачальник он сам привёл армию туда, где всё и решилось, и сделал это так, что наёмник, двадцать лет угадывавший чужие замыслы, не почувствовал никакого подвоха. А силу боевого мага фон Редерн испытал на себе, и исход уже занёс в донесение.

Не бой, а одна фраза засела в памяти крепче всего. Князь бросил её вскользь ещё до боя, словно даже не обращаясь к барону: «Вы только представьте себе мир, где все правители сами идут в бой. Хотел бы я на это посмотреть…»

Барон мысленно увидел не мир, а одного человека.

Альбрехта Габсбурга прозвали Длинноруким за привычку лезть в чужие дела. Воевал он охотно, но всегда чужими руками: нанимал такие компании, как «Псы», посылал своих магов-дворян и оплачивал чужие войны из берлинской казны. Сам на поле он не бывал ни разу. Великим полководцем он себя всё равно мнил, и в Шарлоттенбурге ему не перечили. Представить, как герцог выходит один против Архимагистра ради того, чтобы сберечь солдат, фон Редерн не мог. Даже Альбрехта во главе собственного войска, по примеру Платонова, вообразить не получалось.

Ни на бумаге, ни вслух Освальд этого никогда не скажет.

Вывод он дописал последним, впервые за всю бумагу отступив от сухих фактов: написал уже не о силе, а о том, как герцоги привыкли воевать.

Саму коалицию Платонов не разбивал. Он лишил её денег, и наёмники, не служащие без платы, ушли сами. Он сделал так, что к концу войны степи стало выгодно иметь с ним дело: Кирхнер, сводя роты к пристани, видел князя, уезжавшего с малой охраной в сторону ханской ставки, а зачем туда ездят после такого утра, гидромант догадывался. Значит, всякий, кого нанимают против этого человека, рискует в итоге стать его же партнёром, если не союзником. Значит, чужими руками его не достать. Воевать же с ним придётся открыто, выводя в поле собственные войска, а в Берлине и Париже этого не делают и делать не любят.

Именно из-за этой строчки донесение в Шарлоттенбурге прочтут с неудовольствием. Барон её не смягчил.

Он подписал, запечатал и вышел из каюты.

Корабль жил своей ночной жизнью: у камбуза тянулась очередь, медики проверяли раненых, в кормовой части кто-то из последнего набора негромко пел не по-немецки. На фон Редерна оглядывались и отводили глаза. Проигравшего командира в компании не осуждали: за этот день в ротах не погиб ни один человек, а сдача оказалась лучшим из исходов, на которые Псы ещё два дня назад могли рассчитывать, и это понимали все, от Кирхнера до последнего рядового.

Железные Псы чётко исполнили договор: дрались до конца, не щадя себя, и ушли по слову, данному при свидетелях. Компания сохранила боеспособность и большую часть состава. Шестерых магов он оставил в этой земле, и за них ему предстояло отвечать перед семьями, а не перед герцогом. Из Баку Псы уйдут через портал, и через месяц возьмут следующий заказ, потому что заказчики платят за Магистров, а они у него остались.

Он вышел на кормовую палубу и постоял на ветру, глядя на север. Над дельтой ещё держалось зарево от горящей травы. Потом барон спустился в каюту и лёг спать.

* * *

Армия вошла в Астрахань днём, и встречи со мной с первого же часа добивалось семейство покойного Вадбольского. Вместо этого я решал массу накопившихся вопросов, а затем пошёл к пленному французу.

Дворецкого покойного князя, ждавшего меня на парадной лестнице с вежливой, но настойчивой просьбой княгини, я отправил передать, что приму её завтра. От лестницы я пошёл вниз, к персональной темнице покойного князя, и дворецкий смотрел мне вслед с лицом человека, который десятилетиями знал, кого в этом доме надобно принимать первым, и теперь не понимал ничего.

Француза, скованного аркалиевыми наручниками, держали в комнате без окон, под охраной двух гвардейцев. Старший из охранников доложил, что пленный с момента ареста не попросил ничего кроме воды, от еды отказался и с тех пор молчит. Барон Реми де Монтескьё сидел на лавке, сгорбившись, и щурился на лампу, хотя света она давала мало. Соль с лица ему смыли, ссадину на щеке обработали. Штатский костюм, в котором он стоял утром среди зрителей, порвался на колене и до пояса пропитался грязью; мои сапоги покрывало то же месиво.

Что это не промах, я понял ещё на солончаке, а по дороге сюда додумал остальное. Магистр-Эфиромант такого уровня на такой дистанции не мажет. Заклинание он направил выше моей головы намеренно.

Я сел напротив, кивнув ему.

— Ваше Благородие.

— Ваше Высочество.

— Кто вас послал?

Смотрел он на мои руки, а не в лицо, и я понял, что разговаривать он не настроен. Назвать того, кто его послал, он не мог: имя застряло у него в горле, и он сглотнул.

Поэтому я назвал сам.

— Послать вас сюда мог только Меровинг. Больше некому. Арбитры подчиняются Совету, но Совет применение Арбитров не санкционировал. Значит, вы прибыли по воле государя, чьего приказа вы почему-то не можете ослушаться.

Реми поднял глаза. Плечи у него опустились, и это стало первым за весь разговор движением, которое он не контролировал. Он ничего не сказал, но ответ я уже получил.

— Дальше говорю я, а вы слушайте, — продолжил я. — Я видел вас в Детройте. Видел, как вы работали по Хладу до полного истощения, а после полезли вместе с нами добивать Хлада. Медаль Двух Огней вам дали не за красивые глаза. Поэтому сегодняшний вы с тем человеком у меня не сходится. Денег и титулов мало, чтобы дворянин, которого я видел в Детройте, начал стрелять исподтишка в бывшего соратника.

Он молчал.

— Значит, Меровинг чем-то вас держит. Клятва? Вас связали магией? Нет. Тогда что? Земли во Франции? Наследство? Долг? Право вернуться домой?

— Вы допрашиваете, князь, или исповедуете? — спросил он, и на секунду в голосе прорезался прежний сарказм. Потом он пропал.

— Ни то ни другое. Я рассуждаю вслух. Похоже, что-то такое есть, только этого мало: из-за подобного человек вашего ремесла просто уехал бы за океан и ничем не рисковал. Остаётся одно. Дело в близких.

По лицу я понял, что угадал. Он один раз кивнул через силу и отвернулся к стене.

— Кто?

— Брат, — выговорил он. — У меня младший брат. Его обвинили в заговоре, которого он не затевал, и готовое дело лежит в канцелярии у Хильдеберта. И да, был ещё старый долг…

— Я могу помочь. Я обращаюсь к вам не как князь к барону, а как товарищ к товарищу. Мы с вами сражались на одной стороне. Это чего-то стоит.

Реми покачал головой с такой тоской, что мне на секунду стало не по себе.

— Вы, князь, просто не понимаете, что за человек герцог Меровинг. Это дьявол во плоти.

— Объясните.

— Вашу силу я сегодня утром снова лицезрел своими глазами, — он говорил медленно, подбирая слова. — Меж тем год за годом я наблюдал, как Хильдеберт стравливал сильные рода, угрожавшие его влиянию, и те сами резали друг друга, а он потом мирил уцелевших. Он устранял людей так, что потом убедительно горевал на их похоронах, и никто не сумел бы сказать, что он лжёт. На самых принципиальных он находил компромат, и те шли к нему служить, потому что другого выхода у них не оставалось. Я это знаю, потому что сам стал одним из них.

Он поднял скованные руки и опустил их.

— Вы сильны, а против такой бесчеловечной хитрости одной силы мало.

Я оскалился.

— Вы так думаете только потому, что не слышали моего кредо.

Он не понял. Объяснять я не стал.

Вместо этого я наклонился, взялся за наручники и разомкнул их. Реми вздрогнул: магия вернулась разом.

— Вы свободны, барон.

— Как свободен⁈

Он смотрел на свои руки, потом на меня, и в глазах у него читалось только недоверие. Вслух я ничего объяснять не стал: решение уже принял.

Против этого человека уже работают два рычага воздействия. Третий ничего не изменит: давить на него сильнее уже некуда. При этом ещё никто не приходил к нему без просьбы. Значит, ничего не просить — единственный способ однажды что-то от него получить.

Он встал, всё ещё не веря, что его действительно отпускают, и пошёл к двери. Гвардейцы посмотрели на меня и расступились.

— Барон, — сказал я ему в спину. — Предложение остаётся в силе. В Угрюме вы и ваши близкие всегда найдёте себе дом.

Он не обернулся. Вышел, понурив голову, и шаги его затихли в коридоре.

* * *

Своих соратников я нашёл за ужином в одном из небольших залов дворца.

Комната была из тех, где покойный князь принимал важных гостей: лепнина, люстра на сотню свечей и относительно короткий стол, на одном конце которого собрались четверо: Василиса, Сигурд, Буйносов-Ростовский и Аронов. Ужин им собрали из княжеских кладовых, и, судя по роскошному ассортименту, кладовые явно не пустовали.

Афанасий Петрович рассказывал какую-то армейскую байку. Аронов тихо смеялся и подливал себе вина. Сигурд задумчиво вертел в пальцах столовый ножик. Василиса настаивала, что один против двоих уже нельзя называть поединком. Генерал отвечал, что раз третий участник сам не возражал, жаловаться на нарушение правил поздновато.

Я сел, и мне подвинули еду. Василиса тут же спросила, справлюсь ли я с вилкой левой рукой, и предложила резать мне мясо сама. Аронов поперхнулся, услышав её тон. Ответил я, что вилку возьму правой, а левой в ближайшую неделю буду держать разве что собственное достоинство. Голицына, вспыхнув, в сердцах бросила, что я ужасный солдафон.

После я рассказал про переговоры с ханом. Генерал спросил, чем кормят в его ставке, Аронова интересовало, чем там поят, и разговор пошёл дальше без торжественных речей и подведения итогов. Война кончилась, город взят, все за столом остались живы, и в первый спокойный вечер после долгого напряжения никому не хотелось говорить о серьёзном.

И тут у Сигурда зазвонил магофон.

Он глянул на экран, поднялся, отошёл к окну и ответил, а потом только слушал. Мы видели его спину, а когда он обернулся, лицо уже побелело.

— Да, отец. Понял. Да…

Больше мы не разобрали ни одного его слова. Он опустил трубку и постоял с ней в руке.

Василиса встала первой, подошла и тронула его за предплечье.

— Что случилось?

Сигурд ответил не сразу, и каждое слово давалось ему с трудом.

— Отец видел новости. Там сегодня показали в новостях, как его сын дрался с армией астраханского князя, точно заурядный наёмник, — северный акцент, который у него обычно почти не слышался, сейчас лез в каждое слово.

Мысленно я отметил, что дрался он не с княжеской армией, а с наёмниками. В новостях это подали иначе, и явно намеренно.

— Эрикссонов втянули в политический скандал, — продолжил Сигурд. — Выходит, что Шведский Лесной Домен помог тебе захватить чужое княжество и что мы выступили его союзниками в этой войне, — он посмотрел на меня. — Отец приказал возвращаться немедленно.

[1] Кошма́ — войлочный ковёр из овечьей или верблюжьей шерсти.

[2] Алдар-Косе — имя главного героя казахских народных сказок. Он представляет собой собирательный образ хитрого, но при этом очень доброго человека. В сказках он выступает плутом, который обманывает жадных богачей, злых ханов и помогает бедным и слабым людям.

[3] Шатра́ндж (перс.) — настольная логическая игра для двух игроков, непосредственный предшественник шахмат.