Солончак между лагерями лежал ровной белой плитой. Спёкшаяся за лето соляная корка проламывалась под сапогами, и за каждым из нас тянулась цепочка тёмных следов. Место выбрали, обмениваясь предложениями через посыльных: хан отказался от дельты, немцу не подошла степь. Мне было всё равно, где биться, но вслух я этого не сказал.
Съехались к восьми утра. Железные псы пришли строем и встали слева ровным полукругом, ханские нукеры спешились у самой кромки солончака, мой штаб расположился справа. От степняков до моих было шагов двадцать, и за всё утро ни те, ни другие не сделали ни шага навстречу: поговорить им было решительно не о чем.
Определить старшинство между нами троими было невозможно: Великого князя, хана Младшего жуза и барона, состоящего в родне с маркграфом, по чину не выстроил бы ни один герольд. Встречу созвал я, значит, мне и говорить первым.
Выйдя на середину, я встал так, чтобы оба видели меня и друг друга.
Хан приближался слева. На месте трёх пальцев на левой кисти блестела молодая кожа, светлее остальной руки. Пальцы оторвал я, и противник руку не прятал.
Немца он увидел на четвёртом шаге. Не сбивая шага, Абулхаир медленно повернул голову и окинул барона удивлённым взглядом. Барон в полевом мундире без орденов стоял, сложив руки за спиной, и спокойно выдерживал его взгляд.
Дойдя до середины, хан остановился.
Уйти он ещё мог, но только сейчас. Вызов бросил Абулхаир, об участии немца его не предупредили, и, повернув обратно, он не нарушил бы ни одного степного обычая. И всё же сотня свидетелей разнесла бы по бескрайним просторам весть о том, что хан отказался от боя, а с течением времени детали бы стёрлись, осталась только общая канва.
— Я пришёл биться с тобой один, князь, — хан говорил это не столько мне, сколько туда, где стояли его нукеры. — О наёмнике меня не предупредили. Сговора между нами не было.
Он мог этого и не говорить, но победу над одним противником двоим пришлось бы тогда делить. Не говоря уж о том, что позвать врага на поединок, заранее сговорившись ударить вдвоём, было бы бесчестьем. Хан обращался к тем, кто увезёт в степь рассказ об этом бое. Им следовало запомнить, что сам он помощи против меня не искал.
— Так или иначе, чужая помощь мне не нужна, — Абулхаир качнул искалеченной кистью. — Сегодня сразись с ним. Если одолеешь, у тебя будут сутки на отдых и уже тогда я выйду против тебя. Я также готов драться сейчас, если глава наёмников уступит мне такую возможность, — он бросил на Освальда многозначительный взгляд.
Тот ничего не ответил, лишь жестом изобразил, мол, выбирайте Великий князь, с кем хотите схлестнуться сперва.
За спиной у меня кто-то шумно втянул носом воздух.
«Если одолеешь» Абулхаир произнёс без нажима, и насмешки в этом не было ни капли. Говоря о нашем поединке, он допускал, что я могу проиграть Освальду и до второго боя дело не дойдёт.
Чего ему стоил бы лишний день, я знал. После вестей от Дондукова хану нужно было спешить домой, и такие долги отсрочек не терпят.
Возможность драться со мной вдвоём была единственным преимуществом, доставшимся предводителю Младшего жуза безо всяких усилий. Отказываясь от него, он соглашался потерять ещё сутки, хотя задерживаться здесь не мог.
Тогда я и почувствовал уважение к Абулхаиру, хотя ни восхищения, ни приязни он у меня не вызывал. За четверть часа он сам дважды отказался от собственной выгоды, ничего не потребовав взамен.
— Нет, — сказал я. — Благодарю, хан. Я отказываюсь.
Абулхаир не переспросил. Он молча ждал объяснения.
— Два дня — это ещё одна ночь, — я посмотрел на запад, где стоял их лагерь. — Две армии стоят в часе друг от друга, в каждой солдаты потеряли товарищей, и от мести их удерживает только надежда, что сегодня всё кончится. Довольно одной перестрелки у водопоя, и война вспыхнет заново, а тогда наш с вами поединок окажется напрасным. Да и позвал я вас вместе не по недосмотру: только вдвоём у вас есть шанс меня одолеть.
Среди наёмников присвистнули. Освальд вскинул бровь и смолчал.
Я сказал это лишь после объяснения, и в том вся разница: начни я с этого, вышла бы похвальба, и обоим осталось бы только обидеться. Даже так, реакция не заставила себя долго ждать.
— Я предложил тебе биться один на один, князь, — хмуро отозвался Абулхаир. — Уговаривать тебя я не стану.
— Умеете вы ободрить противника, Ваше Высочество, — с иронией в голосе произнёс фон Редерн. — Благодарю за щедрость, Ваше Высочество. Постараюсь ею воспользоваться.
Когда мы шагали сюда, Буйносов-Ростовский пробурчал, что двое против одного — это не поединок, а казнь, и неизвестно ещё чья.
Тогда я ответил ему, что такая дуэль — это последний способ закончить войну, не платя за неё солдатскими жизнями.
Имелась и иная причина.
— Двое против одного, — заметил кто-то из степняков по-русски и с сильным выговором, — а храбрится почему-то не тот, — и качнул головой в сторону Освальда.
Тот сделал вид, что не услышал. Засмеялись с обеих сторон, и даже мои немного расслабились.
— Условия, — я поднял руку, обрывая смех. — Бой идёт до смерти или до тех пор, пока один из нас не признает поражения. Кто признал, того не добивают.
— Согласен, — тут же отозвался барон. — Я собираюсь победить, Ваше Высочество. Если не сумею, у меня хватит здравого смысла признать это вовремя. Я предпочёл бы избавить своих офицеров от необходимости выбирать нового лидера.
Сказано это было с усмешкой и без тени смущения, и никто из его соратников не поморщился.
Степняк дождался, пока барон договорит.
— Поражения я не признаю ни при каком исходе, — сказал он. — Лучше умру.
Ни пафоса, ни вызова в голосе не было: обычное уведомление, вроде замечания о завтрашней погоде.
Вот тут и стало видно то, чего я не мог проверить до этой минуты. Противник у них был один на двоих, а стояли они здесь по разным причинам. Поэтому и предел у каждого был свой: один не собирался умирать за чужую войну, а для другого важнее чести ничего не было. Драться они будут порознь. За всё утро даже толком не поздоровались.
— Докуда площадка? — спросил оберст Кирхнер, полевой командир Псов. — И что считается выходом за неё?
— Границ нет, — ответил я. — Размеченное поле под нами троими продержится минуту.
— Минуту? — переспросили из немецкого строя. — Ставлю на сорок секунд.
Другие наёмники здесь не присутствовали: янычарские коши, дели и вольные отряды ушли на Баку в день смерти Вадбольского, оставшись без нанимателя.
— За своих людей отвечает каждая сторона сама, — объявил я. — Отойдут, лягут, разбегутся — ваше дело. Прикрывать я никого не обязан и не буду.
Возражений не последовало.
— Ставки, — хотел зафиксировать нашу предварительную договорённость на глазах собравшихся, чтобы никто из них не мог отказаться от своих слов, не уронив чести.
Представитель Орды начал первым.
— Мне нужна невыплаченная половина жалованья, — Абулхаир перебрал чётки здоровой рукой. — Деньги эти не уйдут в мои сундуки. Из них заплатят вдовам и детям тех, кто погиб под моим началом. Выиграю, платишь ты, — учитывая, что он догадывался, куда испарилась казна Астрахани, обращение было обоснованным. — Проиграю, Орда уходит домой, претензий к Угрюму не имеет и в этой войне больше не участвует.
— В какой срок снимаетесь?
— Завтра же. Раньше не выйдет, раненых нужно подготовить к дороге.
— А «не участвует» — это на какой срок?
— Пока я жив.
Никто не засмеялся.
— Денег мне не нужно, — барон качнул головой. — Я прошу одного: не деритесь вполсилы, Ваше Высочество. Ни со мной, ни с ханом. Узнаю, что меня щадили, сочту бой несостоявшимся.
— Условие странное, — подоплёку такого желания я мог легко угадать.
— Считайте это моей причудой, — он чуть развёл руками, словно извиняясь. — Проиграю, и Железные псы уходят из Астрахани без боя, в тот же день. Это я вправе обещать. И ещё просьба: нас не преследовать.
— Не будем.
Своё условие я изложил короче, чем оба противника.
— Выиграю я — обе стороны уходят из дельты, и война кончается сегодня.
Абулхаир спросил в лоб:
— А если ты умрёшь, князь? С кого нам брать обещанную плату?
Вопроса этого я ждал.
— Афанасий Петрович. Распоряжение при вас?
— При мне.
— Прочтите вслух.
Развернув лист, Буйносов-Ростовский прочёл его ровным голосом, как на построении. Подписанное третьего дня распоряжение обязывало в случае моей гибели выплатить согласованную сумму из угрюмской казны в тот же срок, что и при моей жизни, а исполнение возлагало на командующего армией.
Собравшиеся притихли.
До этой минуты о смерти здесь говорили легко, будто речь шла о бытовых неудобствах вроде прохудившейся обуви или текущего крана. Теперь же все услышали, что я заранее распорядился на случай собственной гибели.
Мёртвый по долгам не платит. Обещание выплатить деньги после моей смерти ничего не стоило без имени исполнителя, и потому я его назвал.
Тишина держалась недолго: молчание нарушил лидер Железных псов, которого такие темы не смущали.
— Завидую, — хмыкнул он. — У меня душеприказчик — родной брат. Он бы с вас ещё и проценты стребовал за свои услуги.
Пока нукеры спорили с моими о том, кто победит, фон Редерн подошёл ближе. Воевали мы до этого момента честно, и зла я на него не держал, а в нём не замечал неприязни. В этом и была неловкость: через несколько минут нам предстояло убивать друг друга. Общая тема нашлась одна.
— Один вопрос, Ваше Высочество, — начал он. Утолите моё любопытство. Война вами уже выиграна: город без князя, коалиция рассыпалась, армия ваша стоит и ничего не теряет. Зачем вам этот бой?
— Чтобы он был последним, — сказал я и помолчал. — Говорят, в старину король, отсидевшийся за щитами дружины в сражении, до второй весны не доживал. За тысячу лет это поправили: приказ отдаёт старик, а умирают по нему юнцы, и порядок этот никого уже не смущает. Оттого сотня человек и сошлась сюда поглядеть, как правитель вышел в круг сам. Зрелище это редкое, тем оно и позорно.
Я посмотрел в степь и невесело усмехнулся.
— Вы только представьте себе мир, где все правители сами идут в бой. Хотел бы я на это посмотреть…
Освальд несколько секунд внимательно глядел мне в лицо. Затем выпрямился и коротко склонил голову.
— Вот как… — сказал он наконец. К моему ответу это уже не относилось.
Через миг собеседник кивнул, не дождавшись дальнейших объяснений.
— Расходимся, — закончил я. — Начинаем по моему знаку.
Я сам отсчитал полсотни шагов по солончаку.
Зрители отошли заметно дальше, чем условились. Мой штаб расположился у низкого вала, оставшегося от старой промоины. Разомкнув строй, Псы встали ещё дальше. Нукеры сели на коней.
Тишина вокруг стояла такая, что я услышал, как за спиной у кого-то скрипнула портупея.
Я поднял меч и опустил его.
Абулхаир кинулся первым.
До этой минуты передо мной стоял обычный человек: сухой, невысокий, в ламеллярном доспехе поверх плотного халата без шитья, с топором на поясе. На третьем шаге вокруг его тела проступил первый каркас, на пятом появился второй, и дальше я считать перестал. На шкуру это не походило, и на зверя тоже. Вокруг хана, не касаясь его, висели наложенные друг на друга полупрозрачные тела: я различал плечевой пояс, длинную кость предплечья, изгиб шеи и ещё какие-то неясные очертания. Его тело следовало за движениями каркасов, едва заметно запаздывая. В теснине к концу нашего боя на нём остался только один такой каркас. Сейчас их было четыре или пять, и передо мной стоял уже не тот человек. До предела ему было далеко. Духов он надевал по одному, приберегая остальные на потом.
Первый удар он нанёс с восьми метров, но этой дистанции как не бывало.
Скорость его я знал заранее, а потому загодя активировал Воздушный шаг. Он выдержал мой темп, не тратя на это ни капли силы: духи предков разгоняли его тело. Ещё опаснее была его реакция. Он отвечал на мои движения прежде, чем я успевал их закончить, и не поддавался на финты, распознавая их с самого начала.
Правой рукой степняк работал топором как обученный боец, соблюдая дистанцию, делая обманные движения и после каждого выпада сразу возвращая оружие в исходное положение. Левая была звериной от локтя, с когтями в ладонь длиной, и ею он доставал там, где для замаха топором уже не хватало места.
Я почти не двигался.
Бегать от того, кто быстрее, смысла нет никакого. Вместо этого я заранее смещался так, чтобы встретить его удар. Атаман Чепига недели полторы назад брал тем же самым: он за весь наш бой сошёл с места раза три, зато всякий раз успевал перекрыть путь моему клинку. Я делал то же и делал лучше, определяя направление удара по опорной ноге хана и глазам.
Фон Редерн присоединился на второй секунде.
Открытой воды на солончаке не было, и для каждого удара гидромант создавал её из чистой энергии. Работал он в двух режимах сразу. Он бил короткими струями под давлением, толщиной в руку, выбирая мгновения, когда между мной и ханом возникал просвет, а стоило хану отойти на шаг, как на меня катился прилив или смыкались водяные тиски. За первые полминуты я понял, что наугад он не атакует, целясь туда, куда я шагну, правильно приняв удар топора.
Каждую вторую струю я встречал мечом.
Коснувшись Фимбулвинтера, струя, летевшая мне в бок, превращалась в матовую ледяную корягу и осыпалась обломками на соль. Моего резерва на это не уходило: замораживал воду сам артефактный клинок.
Широкие потоки я даже не пытался остановить. Стену против воды геомант поставить может, только держать её дороже, чем увести поток мимо себя. Подняв из-под ног короткую гряду или узкий жёлоб, я уводил воду в сторону и оставался на месте. В первые минуты не стоило мне это почти ничего.
Окаменевший дракон был бы здесь очевидным ходом: бросить окаменевшую тушу с небес на хана, заставить его сцепиться с конструктом и спокойно разобраться с немцем. Эту мысль я сразу отбросил. Эйдоломант умел перехватывать управление призванными существами, живущими только благодаря моей магии, и уже проделывал это в теснине.
Так прошли первые минуты, и ни один из них за это время не сделал ничего, чего я бы не ждал.
Размен, на котором стоял весь мой расчёт, был прост и повторился за бой десятки раз. Замораживая воду, я вынуждал Освальда либо тратить силу, чтобы снова превратить лёд в воду, либо бросать начатое и готовить новую атаку. Оба подхода стоили ему энергии из резерва. Я же обходился почти без затрат.
И гидромант, и криомант могут замораживать воду и растапливать лёд. Ограничение не в запрете самой возможности, а в цене: превращения, к которым у мага меньше склонности, требуют больше силы и хуже удаются. Лёд у гидроманта окажется более слабым и хрупким, чем у криоманта, а гейзер гидроманта на голову превзойдёт струю криоманта.
К четвёртой минуте фон Редерн отказался от всего, что я успевал либо увести жёлобом, либо тронуть мечом. Остались короткие быстрые струи, собираемые на лету: дотянуться до такой клинком я не успевал, и замерзать ей было некогда. Обходился этот выход дорого: толку от короткой струи почти не было, а энергии десяток таких съедал больше, чем один широкий поток. Он понимал это не хуже меня, однако продолжал расходовать резерв, пока не находя другого способа меня достать.
За то же время я сбил с Абулхаира два защитных слоя, едва не потеряв головы на плечах.
Чтобы снять такую «шкуру», требовалось полноценное попадание. Чем был нанесён удар, значения не имело. Первый слой я сбил каменным столбом толщиной в бедро, подняв его из-под соляной корки прямо под степняком, переносившим вес на переднюю ногу. Второй рассёк клинком, пропустив ответный удар в предплечье. В клинче меч работал и сам по себе: от лезвия исходил холод, и подходить вплотную безнаказанно было нельзя даже хану под защитой каркасов.
Потом я вышел из ближнего боя.
После Молниевого скачка я оказался сбоку от фон Редерна, в двенадцати шагах от него, с той стороны, откуда я за весь бой ещё не атаковал. Достал я его всерьёз. Каменное копьё ударило снизу, но барон успел закрыться барьером и, лишившись опоры, рухнул боком на солончак.
Заплатил я за это немедленно.
Абулхаир сократил расстояние раньше, чем я успел твёрдо встать на ноги. Ударивший сверху в левое плечо топор рассёк Живую броню: металл разошёлся, как ткань. Следом ударила левая рука хана. Когти впились в рану и рванули вниз, выдирая плоть.
Дальше я дрался с разорванным плечом, и рука ещё двигалась, но слушалась хуже.
Тактику я продумал ещё в шатре, до рассвета. Пока хан стоит ко мне вплотную, барон не может применить масштабное заклинание, бьющее по площади.
Своего союзника он не тронет.
Поэтому я нарочно держусь рядом со степняком. Чтобы атаковать немца, мне приходится отрываться от хана. Он успевает сблизиться, пока я ещё не готов защищаться. Каждая атака по гидроманту оборачивается для меня пропущенным ударом. Эту цену я заранее учёл.
Дважды за эти минуты Абулхаир оказывался на линии огня, и дважды Освальд обрывал начатое заклинание. Сила, уже вложенная в них, пропадала. Каждый из нас пока что сдерживался, не демонстрируя даже близко весь свой убийственный арсенал.
Один раз противники помешали друг другу всерьёз. Гидромант залил водой соль у меня под ногами, чтобы я поскользнулся. Я устоял, зато у степняка, шедшего в ту секунду на сближение, уехала вперёд опорная нога. Восстанавливая равновесие, он потерял долю секунды, и мне этого хватило, чтобы уйти из-под топора и едва не проткнуть его живот. Извернулся Абулхаир совершенно противоестественным образом.
На пятой минуте фон Редерн перестал атаковать.
Опустив руки, он замер и начал плести новое заклинание, не отвлекаясь больше ни на что.
Заметил я это сразу, но не понял, что он задумал. Все заклинания, применённые наёмником за время войны, я разобрал и для каждого приготовил ответ: как блокировать удар, отразить заклинание или пробить защиту. Этого хода я пока не идентифицировал, и готового ответа у меня не нашлось.
Разобрался я позже, чем следовало.
Я выдерживал его атаки, потому что успевал занять нужное положение. Для этого требовался твёрдый грунт под ногами. Если отнять опору, я уже не смогу так же встречать удары. Здесь вода под солончаком залегала глубоко, и ему пришлось хорошенько зарыться в почву. Немец собирал воду под нами и поднимал к поверхности.
На такое заклинание требовалось время.
Занятый подготовкой, гидромант меня не атаковал, и это была единственная минута за весь бой, когда я имел дело с одним противником.
Хан давил за двоих.
Что там делает Освальд, он не спросил и головы в ту сторону не повернул ни разу. Он просто прибавил темп, и следующие полминуты я не бил вовсе, а только принимал и отводил удары, ожидая, что враг выдохнется.
— Где твои духи, хан? — коротко спросил я в клинче на выдохе, потому что другого случая не предвиделось.
В теснине он водил их сотнями, и с первой секунды я ждал, что на меня бросится табун или полетят арканы. Ничего подобного пока не произошло.
Спрашивать было некогда, а гадать посреди боя я не стал. Вопрос я отложил, и тревога осталась при мне: духи его были целы все до одного, и показаться они могли в любую секунду.
Соляная корка под левой подошвой осела и потемнела. Едва я переступил, то же случилось под правой ногой, а ещё через мгновение размок весь пятачок. Соль на глазах превращалась в кашу, и нога уходила в неё по щиколотку.
Для геоманта это не приговор. Вода в грунте мешает, но не лишает меня силы: землю можно уплотнить, выдавив влагу вниз, и за секунду вернуть себе твёрдую опору. Успею ли я это сделать, зависит от того, кто стоит напротив.
Стянув грунт под собой в плиту, я почувствовал под ногами твёрдую опору.
Хан уже бил в эту секунду.
Он видел то же, что и я: как меня повело и как на мгновение моё внимание переключилось с него на то, что подо мной. Ни финтить, ни примеряться он не стал. Сблизившись вплотную, туда, где топором не размахнуться, но можно бить левой рукой, он ударил снизу вверх со всей силой призванных предков.
Я подставил под удар предплечье, прикрытое «Живой бронёй», но это не помогло.
Одним ударом меня отбросило на двадцать с лишним метров к краю площадки.
Небо с солью поменялись местами дважды. Ударившись спиной о соляную корку, я проехал по ней боком, вспарывая её, и встал на колено у самого края площадки. Во рту стояла горечь, левая рука не поднималась вовсе, в ушах держался ровный звон.
За краем виднелись люди. Я подумал об этом прежде, чем плечо отозвалось новой болью, и сразу прикинул: сколько до вала, сколько до ближайшего строя, кто из зрителей успеет лечь.
Поднимая воду, чтобы лишить меня опоры, фон Редерн не думал, что откроет хану дорогу для сближения. Абулхаир бил по открывшемуся противнику и не знал, что после удара сам окажется в стороне от линии огня барона.
Гидромант увидел открывшуюся цель раньше, чем я поднялся.
Вода, поднятая бароном из-под солончака, разом хлынула со всего поля в одну точку. Лужи опустели на глазах, по корке пронеслись широкие потоки, и в сорока метрах от меня с рёвом ударил в небо водяной столб толщиной с крепостную башню. Я едва успел вскинуть голову, а он уже вымахал намного выше любой крепостной башни. С вершины срывало пену, над площадкой летели тучи брызг. Вращалась вода так быстро, что тело столба казалось литым и стоящим на месте, а гудело оно на всю степь, и в гуле этом пропали и крики за моей спиной, и ржание лошадей ханских нукеров.
Целил Освальд в меня.
Я был уверен, что он никогда не станет намеренно бить по зрителям.
За моей спиной люди всех трёх сторон, стоявшие вперемешку, уже разбегались.
Сразу мне пришли в голову три решения, и все три оказались плохими.
Уйти с линии удара значило пропустить столб к людям за моей спиной; если с трёхсот метров такой удар пробил летающую гору, то с сорока он разнесёт там всё, не оставив живых.
Выдержать и отразить прямое попадание было бы слишком затратно по энергии.
Заморозить я не успевал, а если бы успел, ледяная глыба такой массы долетела бы и накрыла то же самое место.
Оставался четвёртый способ: отвести поток в сторону, как я делал весь бой.
За долю секунду я сформировал и поднял из-под ног каменный жёлоб.
Он пролёг наискось по трёхметровой каменной гряде и принял всю массу столба. Вода пошла по жёлобу, мимо меня, мимо людей за моей спиной, и ушла в пустую степь. Там она ударила в землю и разнесла солончак на полкилометра, выбрасывая комья почвы высоко вверх. Другого безопасного направления не было.
На этот раз вода не кончалась. Прежние потоки я отводил одним движением и мог сразу заняться противниками. Непрерывно подпитывая столб из-под земли, немец продолжал давить. Жёлоб выдерживал напор лишь до тех пор, пока я его держал, норовя треснуть под напором. Стоило мне сойти с места или ослабить заклинание, как жёлоб разрушился бы, а вода снова ударила бы прямо на зрителей.
Я встал намертво.
Жёлоб прикрывал и моих людей, и тех, за кого утром я отказался отвечать.
Абулхаир ринулся ко мне.
Я держал каменную структуру, барон непрерывно давил водой, а хан за мгновение оказался рядом, вскидывая топор в размашистом ударе наискось, что кончался у моей ключицы.
Барон Реми де Монтескьё стоял позади остальных зрителей и щурился: соль, отражавшая солнечный свет, резала глаза с первой минуты.
В боях он разбирался не хуже прочих. Один человек противостоял двоим и до сих пор не проиграл, хотя плечо у него было разорвано. Реми видел много боёв, но такого ещё не встречал. Хотя нет, Детройт побивал любые дуэли…
Он знал, чем обернётся неповиновение, и эта мысль мучила его с самого рассвета. Вспоминать подробности не требовалось: за десять лет он выучил их наизусть. Он стоял, ссутулившись под этой тяжестью.
Не ко времени вспомнился Детройт.
Там этот же человек спас город, казавшийся обречённым. Там же, встав рядом с Арбитрами, он помог добить Абсолюта, и Реми бился вместе с ним против общего врага. Скольких недосчитались бы без Платонова… В списке погибших стояло бы и его собственное имя.
Реми умел гасить чужую магию, и на этом поле боя больше никто не владел этим искусством. Одного движения хватило бы, чтобы развеять все заклинания русского князя.
Нетрудно было представить, что произойдёт следом. Топор хана летел к Платонову, собираясь отправить его за грань.
Монтескьё коротко мотнул головой и с проклятьем выпустил заклинание.