Абулхаир-хан сидел у костра один и размышлял.

Убитых — тысячи, и тела сотен из них пришлось выпрашивать и вывозить с чужого берега, а договариваться об их возвращении он ходил к тому, с кем пришёл воевать. Раненых ещё больше, и многие из них уже не встанут. Потеряны кони, потерян Тогум, глава рода Адай, и ещё двое Магистров. А вторая половина платы так и не получена.

С самого начала хан считал убитых, а не дни. Он знал, сколько магов может потерять, чтобы оставшихся хватило жузу для отражения следующей Волны, и не имел права перейти эту черту, что бы ни ждало Астрахань. Потому и задумал малую войну с ночными налётами на обозы и пути подвоза: такие удары можно было наносить небольшими силами и с малыми потерями.

Вчера появился и срок, которого хан себе не назначал. Пока он воевал в дельте, Средний жуз едва не вырезал семьи его людей и его собственную. Дондуков остановил нападение, но близкие по-прежнему оставались без защиты. За их спасение Абулхаир оказался у старика в кровном долгу и теперь обязан был вернуться, чтобы защищать их самому. Каждый лишний день в дельте ему потом поставят в вину. Просить отсрочки было уже не у кого…

Эти требования противоречили друг другу: чтобы сберечь магов, хан собирался изматывать противника постепенно, а долг крови требовал закончить войну как можно скорее. Малая война отнимала слишком много времени, и от собственного плана приходилось отказываться.

Да что там говорить, после смерти Вадбольского продолжать войну стало в принципе невозможно. Астраханские части больше не выступят против Платонова, а наёмники сбегут, поджав хвосты, когда поймут, что больше им не заплатят. Сил одного жуза против армии Великого князя не хватит.

Хан первым понял, что в оба ограничения и сложившуюся тактическую обстановку укладывается только поединок. Он выйдет в круг сам, его маги останутся в стороне, а война закончится за один день. Так или иначе.

Объяснять свою спешку хан не собирался: узнав об опасности для семей жуза, противник поймёт, на какие уступки Абулхаир готов пойти ради скорого возвращения.

И домой он вернуться не мог. Вторая половина платы по контракту была нужна в том числе для вдов и детей погибших воинов, чьи тела предстояло везти через степь. Нанимателя он убил своей рукой, казна пуста, и взять плату не с кого. Вернуться без денег значило признать перед этими семьями, что их мужья и отцы погибли за опрометчивое обещание, которое никто не выполнит. В степи такого хана слушать перестанут и снова доверить ему своих сыновей уже не решатся. Добиться платы нужно было до возвращения домой.

Имелась и менее рациональная причина. За каждого погибшего с него спросят родичи. Для главы жуза месть была обязанностью перед ними, независимо от его собственных чувств.

Злости при этом он в себе не находил. Человек, положивший на переправе людей жуза, вернул ему мёртвых, ничего взамен не попросил и вышел к нему безоружным, когда мог не выходить вовсе. Хан видел людей, которые убивают тысячами и спят спокойно, и видел тех, кто отнимает одну жизнь и потом не спит годами. Этот был из других: в бою он исполнил свой долг, а после помог врагу, которому ничем не был обязан. Ненавидеть такого человека у хана не получалось.

От этого делалось только хуже. Без ненависти месть превращалась в расправу ради соблюдения обычая. Хан обязан был отомстить за своих людей, но виновным перед собой Платонова не считал. Добиваться его смерти лишь затем, чтобы родичам погибших нечего было сказать, казалось постыдным.

Поединок был другим делом. Исполнить этот долг он смог бы в честном бою, где сам рисковал тем же, чего требовал от противника. Это берегло честь, а не пятнало её: один на один, и кто устоит — тот и прав. Так долг закрывался и от него не требовалось притворяться. Только поединок отвечал обоим условиям, разрешая это противоречие: не забирал у жуза ни одного мага и кончался за день.

Было и то, чего хан не произнесёт ни в вызове, ни после, потому что вызов, в котором слышна нужда, а не долг, не стоит ничего. Пока обе армии стояли посреди чужой дельты, война могла вспыхнуть снова. У людей, потерявших родичей, оставалась причина стрелять, даже если у их хана больше не было причин продолжать поход. Достаточно одной стычки, чтобы началось новое безнадёжное сражение, которое его жуз непременно проиграет — в этом он не сомневался. Признанный обеими сторонами исход церемониального поединка давал возможность развести войска до того, как это случится.

Абулхаир уже знал, какую песню сложат о нём за людей, погубленных ради чужого золота. А про хана, который вышел биться сам вместо того, чтобы послать своих на смерть, сложат другую, даже если он сложит в том бою свою голову. В степи человека помнят одной строкой, и сочиняет её не он, а те, чьи близкие не вернулись. Вторая песня была ему нужнее любой победы.

Текст вызова хан продиктовал посланцу при своих людях, чтобы ответ Платонова прозвучал при всех: «Между ханом Младшего жуза и великим князем Платоновым лежит долг, который золотом не закрыть, и хан вызывает его на бой — один на один, при обеих армиях».

* * *

Третий день Редерн не мог составить донесение в Шарлоттенбург. Каждый вечер, когда штаб затихал, он садился за стол, писал первую строку, перечитывал и зачёркивал. Написать «возможности не изучены» означало признать, что все усилия батальона были напрасны. Ценой неудачи стали шестеро убитых Магистров, разбитая в первый день артиллерия и четверть корпуса, оставшаяся в этой дельте навсегда. Именно это прочтут в Берлине раньше всего остального. Там не спросят, насколько доблестно воевали; спросят, чего достигли.

Он знал достаточно, чтобы составить донесение, и недостаточно, чтобы его закончить. Платонов погубил астраханского князя, не входя в город, чем показал хитрый ум, которого от него Освальд не ожидал. Всё это барон оценил, но главного, ради чего его послали, так и не выяснил: на что Платонов способен при полном напряжении сил. Именно это требовалось герцогам для оценки противника.

Продолжать проверку прежним способом было слишком дорого. Батальон не мог одолеть целую армию, а гибель Магистров грозила компании не только военным поражением, но и разорением: заказчики требовали участия конкретных магов и вписывали их имена в контракты, потому что платили за их способности, а не за знамя компании. Заказы, которые рассчитывали получить в следующем году благодаря этим магам, теперь достанутся конкурентам. Посылая в бой очередного мага, барон рисковал делом, которое создавали три поколения Редернов.

Уйти тоже не выходило. На совете в присутствии Мартеля и янычар барон сам сказал: «Ратная компания, разорвавшая договор, перестаёт быть компанией». Он говорил это в лицо людям, тоже связанным договорами, и те запомнили его слова. Слово было дано герцогу, с ним же был заключён договор, поэтому смерть астраханского князя ничего не отменяла: Псов наняли оценить противника в ходе войны, и война не кончилась.

Оставалось самому заставить Платонова сражаться в полную силу. В первом сражении Платонов показал ровно столько, сколько требовалось, чтобы произвести высадку армии, а на поединке придётся выложиться по полной. Если Редерн не будет щадить противника, тому придётся использовать все свои возможности. Стоило ударить вполсилы, и результат ничего бы не дал Шарлоттенбургу: герцоги снова не узнали бы, чего ждать от Платонова в настоящем бою, и не смогли бы подготовиться к войне с ним.

О том, как тяжело далось ему это решение, барон никому не говорил. Испытывать на прочность предстояло человека, который сам не давал ему повода для вражды: Платонов воевал с покойным Вадбольским, а Псы встали между ними, потому что их наняли. Удар, необходимый для такой проверки, мог оказаться смертельным, и Редерн это знал. Он решился на него не из злобы: договор он заключил сам и за последствия отвечал лично.

Вызов ушёл в ту же ночь, за печатью и по форме, как положено между командирами. О ханском вызове Редерн не знал: войско жуза стояло за городом, Псы сидели в городе, а единственный, кто мог их свести, лежал мёртвым. Два решения, принятых порознь, сошлись в одной точке без единого слова между теми, кто их принимал.

* * *

Два вызова лежали на столе. Ханский принёс утром посланец и, прежде чем вручить, огласил его при свидетелях: стоя, коротко, один раз. Немецкий доставили ещё ночью, за печатью, на листе с гербом ратной компании. Между ними прошло всего несколько часов.

— Великому князю незачем выходить в круг, — сказал Буйносов-Ростовский. — Войска хватает с избытком. И Орду, и Псов раздавим числом и умением. Уйдёт на это неделя, не больше. Они знают, что не могут нас победить в прямом сражении, вот и пошли на уловки. Рисковать собой при таком раскладе — не мужество, а безрассудная удаль. Прошу простить мою прямоту, Ваше Высочество, — генерал пригладил бородку. — Предлагаю ответить отказом обоим.

Коршунов, говоривший с нами по магофону из Угрюма, был против по другой причине.

— Чешу репу и так и этак, — сказал он, — а выходит одно: уговорились вражины. Степь с немцами за всю войну словом не перекинулись, а тут в один день, один за другим. Один вызывает, второй страхует, и если первый не потянет, второй добьёт. Подстава это, Прохор Игнатич, как есть подстава.

Я выслушал обоих и спорить не стал. Каждый оценивал положение со своей стороны, и оба делали свою работу как надо. У меня складывался другой расчёт.

— Вызовы я приму, — сказал я.

Афанасий Петрович помолчал, затем хмуро кивнул.

— Тогда второй бой можно назначать только после вашего полного восстановления.

— Я буду драться с обоими сразу.

Генерал уставился на меня. Коршунов выругался в магофон.

— Прохор Игнатич, я вас о сговоре предупреждаю, а вы сами предлагаете им объединиться! Да что ж такое, ядрёна-матрёна, сами в петлю лезете!

— Две отдельные победы не дадут нужного эффекта, — сказал я. — Первый, кто проиграет, скажет: он убил Абсолюта, на наш бой вышел свежим, как ещё могло кончиться?.. И ему поверят, потому что исход сочтут предрешённым: против убийцы Абсолюта у него будто бы не было шансов. Моя победа обесценится. Со вторым ещё хуже: при любом исходе станут обсуждать мою усталость. Проиграет — не сумел одолеть противника, который только что дрался; выиграет — одолел уставшего, а свежего попробуй побей. Спорить потом можно будет сколько угодно. Вместе — другое дело: один бой, при свидетелях, и ни у кого отговорок не останется. А победа над двумя Архимагистрами на глазах у обеих армий — это слава, которая пойдёт впереди моего войска. Последние костяшки упадут сами: каждое княжество, которое сейчас выбирает между войной и подчинением, заново оценит свои шансы, и когда я в следующий раз встану перед закрытыми воротами, одной репутации хватит, чтобы их отпереть. Не придётся ни воевать, ни интриговать, ни смотреть, как напрасно гибнут солдаты.

Штабу этого было достаточно. Остальное я оставил при себе.

Убивать их было нельзя. Под Детройтом Абсолюта клали связками из самых убийственных заклинаний, и каждый Архимагистр был там на счету. Магов такого калибра не делают на заказ: за каждым стоят талант и годы работы, и быстро найти ему замену невозможно. Убив этих двоих в борьбе за астраханский порт, я ослаблю оборону всего мира перед последней битвой. Я обещал, что приду за Тем-кто-за-Гранью, и для этого мне нужна армия, которую не остановит ни один, ни два Абсолюта. А если мыслить менее амбициозно, тот же Гон не спрашивает, кто с кем воевал: он приходит, и те, кто стоит на линии, встречают его тем, что осталось. Губить их только ради собственной победы я не хотел.

Мне нужны были не мертвецы, а должники. С убитого врага не спросишь, а побеждённый и пощажённый будет обязан мне жизнью. От этого долга он не сможет отмахнуться перед собственными людьми, которые станут свидетелями поединка.

Союзником такой человек завтра не станет: вчерашняя пролитая кровь к союзам не располагает, и предлагать дружбу тому, чьих людей ты положил, — значит оскорблять и его, и их память. Возобновлять войну он тоже не поспешит: после такого поражения цена новой попытки будет ему понятна.

Когда придёт настоящая война, я смогу позвать его на помощь, и у него будет причина откликнуться, даже если благодарности ко мне он не испытает.

После победы над двумя Архимагистрами мою пощаду не примут за попытку договориться с равными. Обе армии увидят, что я мог убить их обоих, но сохранил им жизнь по своей воле.

Коршунову я уже говорил, что Астрахань герцогам нужна как полигон и что рассчитывать надо на две войны, из которых вторая крупнее. Сейчас они проверяли мои возможности, используя астраханского князя, степняков и наёмников. Результат этой проверки определит, с чем придут те, кто её устроил. Солдат и магов, погибших в дельте, мне будет не хватать в следующей войне. Каждый лишний день боёв отнимал время, которое я мог потратить на подготовку к ней. Ставки там будут выше: решится судьба всей моей идеи по объединению Содружества в единое государство.

Коршунов остался при своём. Я слышал это по голосу: решению он подчинился, доводы — не принял, и спорить посчитал лишним. Он полагал, что я недооцениваю риск сговора, и это было разумно: разведка обязана исходить из худшего варианта, пока его нельзя исключить. Доказательств у меня не было, только уверенность, что оба пришли к одному решению независимо друг от друга. Переубеждать его я не стал. Мне нужен был начальник разведки, который готовится к худшему, а не тот, кто со всем автоматически соглашается.

* * *

В ту ночь я сидел не со штабом. Костёр горел у подножия лестницы, под стеной котлована, защищавшей нас от ветра с реки. Рядом сидели гвардейцы: Гаврила, Евсей и Ярослав. Скальд нахохлился на цинке с патронами. Евсей помешивал в котелке кашу, и она у него, как всегда, подгорала. Четвёртого гвардейца с нами не было. Тело Михаила лежало в леднике в ста шагах от нас и ждало отправки домой.

Евсей снял котелок с огня и разложил нам кашу. По привычке наполнил ещё одну миску и только тогда остановился. Посмотрел на лишнюю порцию, вывалил её обратно в котелок и отставил пустую миску в сторону. Никто ему ничего не сказал.

Про Михаила говорили как о живом: вышел ненадолго и сейчас вернётся.

— В Вологде, помнишь, — сказал Евсей. — Лоток с детской одеждой. Торговка спрашивает, для кого, а он ей совершенно серьёзно: «Присматриваюсь. Через пару лет пригодится». Она: «А жена что скажет? Без неё брать вздумал?» Он: «Жена пока не в курсе». Она: «Не в курсе, что ты детское покупаешь?» Он: «Не в курсе, что она жена».

— А пятерых детей помнишь? — сказал Ярослав.

— Сам высчитал, — хмыкнул Евсей. — Нечётное число, говорит, крепче: при голосовании в семейных спорах ничья исключена.

— Я его спросил тогда, собирается ли он решать домашние дела голосованием, — с улыбкой качнул головой Ярослав. — Ответил: с пятерыми иначе не выжить.

— А я ему говорил: ты сначала одного свидания добейся, — сказал Гаврила, и это была первая его фраза за вечер. — А он: «Свидание — это лишнее. Мы сразу к делу».

Смеялись все, Гаврила тоже, только коротко.

Я слушал и видел Михаила перед собой. Под Владимиром он вытаскивал раненых из-под огня, одного за другим, и всю дорогу ругал их за то, что тяжёлые. Агент кукловода с кошачьими зрачками сломал ему нос, и с тех пор Михаил утверждал, что кривой нос ему идёт — придаёт колоритности. Представить его неподвижным у меня не получалось.

— А план дома, — сказал Евсей. — Нарисовал на обороте рапорта, с расчётами, с подписанными комнатами, и погреб на чертеже занимал больше места, чем спальня. Мы ему на это указали, а он посмотрел на нас так, словно мы сообщили ему, что вода мокрая, и ответил голосом, каким обычно докладывал обстановку: «Спальня — это на пять минут. А погреб — на всю зиму! То-то же!».

Тут уже хохотали все, и Гаврила вместе со всеми.

— Я Мишку потом каждую неделю спрашивал: «Обновил план?» — сказал Ярослав. — Каждый раз показывал. Погреб подрастал ещё на полметра. Видно, чтоб медведя засаливать.

— А имена, — подхватил Евсей. — Я предлагал ему варианты, один другого нелепее. Он со всем соглашался с таким видом, будто вопрос давно решён и речь только о сроках.

— Про смоленских девушек он тоже с таким серьёзным видом говорил, — сказал Ярослав. — Всю ночь на посту их расхваливал, и чем ближе к утру, тем красивее они у него выходили.

— Он ведь ни одной из них не видел, — заметил Евсей.

— Вот и я ему говорю. А он: «Так это ж не мешает».

— А спал он как, — вспомнил Евсей. — Под Владимиром всю ночь рядом миномёт бил, он проспал. Утром встаёт злой: комар, говорит, всю ночь спать не давал, паскуда.

Ярослав уже держался за бок.

— А про Африку, — выговорил он сквозь смех. — Ему говорят: там же жара, ты там сваришься. А он: «А я в погребе схоронюсь».

Смеялись до слёз. Потом Ярослав, ещё не отдышавшись, начал:

— А нужны ли в Африке дуболомы…

Он осёкся.

Это был вопрос Гаврилы. Он задал его в ту ночь, пытаясь улыбнуться, стоя на коленях рядом с умирающим, и это было последнее, что Михаил услышал. Ярослав вспомнил об этом на слове «дуболомы», а до нас дошло чуть позже. С полминуты у костра было слышно только, как трещат сучья.

— Ешьте, — сказал Евсей. — Остынет.

Мы принялись за кашу. Гаврила и прежде смеялся на полвдоха позже остальных, а после слов Ярослава совсем умолк: сидел, ковырял угли палкой и смотрел в них. Я наблюдал за ним и думал, что из троих ему сейчас тяжелее всех.

Утешать его я не стал. Эта работа для Анфисы. Скажешь человеку «ты не виноват», и он услышит, что его могли счесть виноватым. Я не хотел заставлять его обсуждать то, что он ещё не прожил.

— Номер там, — сказал Гаврила, не поднимая глаз. — Среди вещей.

Кому принадлежит номер, объяснять было не нужно: из-за неё Михаила подначивали всей гвардией с прошлого лета, и писал он ей исправно. Что она ответила на последнее сообщение, не знал никто, и спрашивать было не у кого.

Я помнил Детройт. Михаил, который брал людей голыми руками и ломал их пополам, смотрел на Амару Диалло с лицом приговорённого и молчал. Потом набрал в грудь воздуха и пошёл к ней, не сворачивая, как на пулемёт. Вернулся с бумажкой и с тем же лицом, и на вопрос, что с ним, ответил, что у них будут самые сильные и лопоухие дети на свете. Михаил тогда смеялся вместе с нами.

— Надо бы ей сказать, — хмуро протянул Гаврила.

— А то ей не плевать будет! — зло рявкнул Евсей, но я понимал, что злится он вовсе не на девушку.

Амара дала номер Михаилу и чужому голосу из другого конца света могла просто не поверить. Моё имя было ей знакомо, и в Детройте она сражалась вместе со мной против Абсолюта. Значит, ответственность ложилась на меня.

— Я скажу.

Ярослав посмотрел на меня. Евсей кивнул. Гаврила не поднял глаз от углей.

Как я скажу ей об этом, я ещё не представлял. Михаил погиб у моего шатра, за меня, и её это не утешит. Дом с погребом останется на обороте рапорта, и пятеро неродившихся детей вместе с ним. С этим я и позвоню, когда всё кончится.

Про завтрашний день никто из нас не сказал ни слова. Если я погибну на поединке, в тот день ей уже никто не позвонит: тем, кто сидел у этого костра, будет не до этого, а другие о номере и не знают.

Пятая миска так и стояла у котелка, пустая.

«Три ореха за дежурство, — раздался в голове скрипучий голос Скальда, как всегда, когда ему казалось, что его заслуги недостаточно оценены. — Два за холод. Один за моральный ущерб. Итого шесть, и это я ещё округляю в твою пользу, Великий князь», — последняя реплика звучала с фирменным сарказмом ворона.

Я не торговался. Обычно я сбивал ему цену из принципа, а он набивал её для удовольствия, и так у нас шло с первого дня.

Шесть, так шесть, — ответил я беззвучно.

Скальд помолчал.

«Давай такой уговор, — сказал он наконец. — Если победишь завтра, я у тебя месяц орешки просить не буду».

Пауза.

«Нет, месяц — это многовато. Две недели».

Ещё пауза.

«Ладно, неделю. Неделю точно не буду. Вот те крест!»

Голос стал тише.

«Ты только возвращайся живым, Прохор».

Прежде я никогда не слышал от него такой интонации.

«Я старый ворон, Прохор. Я много кого пережил и привык быть один. Тебя не хочу…»

Слово «терять» он не произнёс, но я всё понял по голосу.

Скальд повернул голову и посмотрел на меня одним глазом. Потом убрал клюв под крыло и промолчал.

Я поднялся и пошёл спать. Завтра меня ждала работа.