Иртышскую переправу Грандмагистр Дондуков нашёл по огням, едва повернул вдоль русла.

Здесь река делала широкую петлю и мелела на перекате. По обе стороны от брода степь была вытоптана до бурой земли. Лагерь восемнадцатитысячного конного войска стоял на левом берегу: брод прошли накануне к вечеру и встали на ночь, чтобы утром идти дальше. Оборону развернули на север, дозоры выставили на гребнях, коновязи разместили в тылу, у воды. К нападению с земли войско было готово.

До рассвета оставалось ещё часа три, и лагерь спал. Костры прогорели до углей и подсвечивали снизу редкий дым, стлавшийся над самой землёй. У коновязей похрапывали лошади, между рядами прохаживались караульные, от остывших котлов у крайних юрт ещё тянуло варевом. У самого брода двое, которым выпало ночное дежурство, разложили на кошме разобранный пулемёт и вполголоса спорили о пружине. Большое войско спало спокойно, уверенное в себе и никуда не спешащее.

Омский князь появился с севера.

Птица шла точно над руслом. Ночью её не было видно вовсе: она скользила ровно и беззвучно, ни разу не взмахнув крыльями, и не давала ни блеска, ни отсвета. Выдавали её звёзды — там, где она проходила, они гасли широкой полосой и снова загорались у неё за спиной. На эту скольящую полосу в лагере никто не смотрел. Первым приходило другое: у тех, над кем она шла, начинала идти носом кровь, и человек трогал лицо и удивлённо разглядывал пальцы, прежде чем успевал поднять голову.

Первым понял, в чём дело, один из тех двоих у брода. Вытерев верхнюю губу тыльной стороной ладони, он поднёс её к углям, уловил металлический запах и, разглядев капли, запрокинул голову. Половина звёзд над головой исчезла. Он сразу закричал, коротко и внятно предупреждая об опасности, и голос его не подвёл. У ближних костров люди повскакивали на его крик, так и не разглядев ничего сами.

Сверху за этим наблюдал Иона Авдеевич, и удовольствия он не испытывал.

Две недели назад он впервые за долгое время не сумел отвернуться от того, что делалось на юго-востоке. Восемнадцать тысяч человек разом снялись с места, и по движению их крови он почувствовал, как войско двинулось через степь. Куда оно идёт и зачем, кровь ему не сказала: желания и умыслы через неё не читаются. Замысел похода объяснили донесения разведки, пришедшие в Омск двумя днями позже.

Средний жуз поднялся весь и шёл на запад, к кочевьям Младшего, где боеспособных мужчин не осталось вовсе, потому что все они стояли лагерем возле Астрахани. Брать Барак-хан собирался не только землю и нажитое за долгие годы добро. Уводя родню Младшего жуза в полон, он получал в руки поводья: воины, застрявшие под Астраханью, сделали бы что угодно ради спасения своих жён и детей. Два жуза под одной рукой давали Среднему силу, которой Старший не противопоставил бы ничего, и у границы Дондукова вместо трёх грызущихся между собой соседей встала бы единая Орда. Сорок лет он в одиночку удерживал степь от нападения одним своим именем; теперь этого было бы мало, и пришлось бы воевать.

Оттого он и поднялся первым, не дожидаясь, пока к нему полезут.

На его земли Средний жуз не шёл и не собирался. Поднялся Барак-хан по другой причине: Дондуков столько лет не показывался в свете, что по степи пошёл слух о его смерти, а мёртвый сосед никого не удерживает от поспешных решений. Слух в Орде приняли за правду и с тем двинулись на запад.

Иртышский брод лежал у них на пути, и в этом старик усмотрел усмешку, которую, кроме него, оценить было некому. Сорок три года назад войско Среднего жуза стояло у того же брода, только шло оно тогда на Омск, и о том, чем тот поход кончился, в степи рассказывали уже третьему поколению. До этой ночи рассказ работал.

Восемнадцать тысяч человек, поднявшихся в поход под слух о его смерти, получили ответ, так и не увидев, от кого он пришёл. По всему лагерю уже бешено колотились сердца, а люди всё ещё шарили глазами по чёрному небу и не находили там ничего.

Сотники разошлись вдоль коновязей и погнали людей в сёдла, и первые полминуты их слушались. Затем строй начал рассыпаться, хотя Грандмагистр ещё не нанёс удара.

Обезумевшие кони сбивались в кучу и теснили соседние сотни, задние ряды разворачивались, и вскоре по всему берегу всадники метались, не разбирая дороги. Молодой нукер у самой воды рвал повод обеими руками и не мог поднять кобылу, у которой подломились передние ноги. Другой, седой и грузный, выпустил в небо весь магазин карабина и продолжал жать на спуск. Третий сидел неподвижно, уронив саблю на луку седла, и смотрел вверх, приоткрыв рот, а рядом с ним кто-то звал мать. Старики падали с сёдел лицом в землю и молились своим богам, проклиная Дондукова, потому что для степи он давно перестал быть человеком и сделался тем, чем у костров пугают детей.

Знамя уронили, но тут же подхватили. Кто-то из молодых успел выстроить свой десяток для стрельбы по птице и держал строй до конца, не зная, возьмут ли её пули. Двое тянули за повод упавшую кобылу, пытаясь поднять её на ноги и ещё не поняв, что она мертва.

Хан выкрикивал приказы, но войско его уже не слышало.

Старик не стал спускаться. Птица зависла над серединой войска, распростёрла крылья и распалась. Сверху хлынул тёплый красный дождь и накрыл весь лагерь.

Дальше он перестал различать, где кровь своя, а где чужая.

У всех людей и лошадей в лагере багряные потоки разом хлынули наружу: из ноздрей, глаз и ушей, а у людей ещё и из-под ногтей. Вниз не упало ни капли. Над полем встали миллионы тонких нитей, нити срослись в жгуты, жгуты собрались в потоки, потоки сошлись в реку, и река пошла вверх.

Всё это происходило почти беззвучно. Над берегом стоял ровный шелест, какой бывает от мелкого дождя по камышу, и сквозь него слышались глухие удары: люди валились с сёдел, лошади рушились на землю. Прогоревшие костры светили снизу, и поднимающееся над ними было темнее самой ночи. Свод сомкнулся над полем чёрной толщей, и за ним пропали и звёзды, и огни на том берегу.

Маги в орде были, и защиту выставили все до единого. Ядро каждого формировало вокруг тела ауру, воля держала второй рубеж, тот самый, которым живая плоть отвечает на чужое вмешательство. Против пришедшего сверху обе преграды стоили ровно столько, сколько стоит парусина против цунами.

Сломать подобные естественные барьеры было сложно, а для многих магов и вовсе невозможно. Одарённого защищает само ядро, простого человека — один лишь инстинкт, но и этот инстинкт продавить труднее, чем кажется, а тысячу таких инстинктов не продавит никто: на каждого уйдёт больше сил, чем на одно масштабное заклинание, накрывающее всю тысячу разом. Оттого маги и бьют по площади, не пытаясь сформировать своё заклинание или дар внутри человека.

Над стариком подобные ограничения были невластны. Он вошёл в каждое тело сразу, и оба рубежа разошлись у него под руками, как мокрая бумага. Двое или трое магов успели начать колдовать. Оболочку призванному аруаху дают воля и энергия, а вот удержать концентрацию, пока из тебя уходит собственная кровь, не сумел никто: начатое рассыпалось на середине.

Ближе всех к нему оказался безусый парень на пегой кобыле, и старик задержал на нём взгляд, наблюдая, как тот умирает: потеряв зрение, парень ещё поворачивал голову туда, где только что различал свет. Осев на задние ноги, кобыла завалилась и потянула за собой всадника, чья нога застряла в стремени. Выдернув ногу, парень вывернулся из-под кобылы и остался на одном колене, всё ещё пытаясь вытащить саблю из ножен, хотя рука уже не слушалась.

Тела были не единственным, что он держал. Кровь давно свелась для него к железу и воде, а они лежали в том числе и под ногами у войска. Разницы между тем и другим он не делал, и грунт отдал своё так же, как отдали тела.

Покрывшись белой пеной, солончак вскипел и осел. Из земли потянулась вверх железная пыль. Вода из стариц за перекатом взметнулась столбами вместе со всем, что в ней было, а следом поднялись ручьи из низин. Обезвоженная земля начала рваться: трещины разбегались от поля на десятки километров, оседали увалы, вздыбливались пласты грунта, проваливалось дно балок вместе с теми, кто успел в них укрыться.

Сам Иртыш на перекате пересох. Вода поднялась из русла вместе со взмученным песком, обнажив ребристое ложе и засевшую в нём ещё с половодья корягу, и по обсыхающему дну заметалась рыба. На верхнем краю трёхкилометрового разрыва старик удерживал отвесную стену воды, а с нижнего края остатки потока ушли вниз по течению.

Поднятая масса собралась в один столб и ушла за облака, разогнав их ровным кольцом на полгоризонта. Наверху железо отделилось от воды. Волна выброса прошла через верхние слои неба, и само оно засветилось ровно и без мерцания, густым багрянцем раскалённого железа. Ночи над степью не стало: свет лёг широкой полосой над горизонтом, и ни одной звезды сквозь него видно не было. Гром пришёл без грозы и прокатился по степи один раз.

Такой выброс нельзя было скрыть, и старик знал это лучше всех живущих. Зарево должны были увидеть и за две тысячи километров, где ни о каком Иртыше не слыхали. Отдача уходила в глубокие пласты и расходилась по ним далеко за пределы поля, так что в астраханской дельте её должен был почувствовать любой геомант.

Ни клинка, ни боевых чар из поднятого он делать не стал, и оружие ему не понадобилось вовсе. Он просто не вернул взятую кровь.

У переправы стояло восемнадцать тысяч воинов с сорока тысячами лошадей. Теперь вытоптанную землю покрывали тела людей и коней, не тронутые оружием, а над ними всё ещё висела их кровь.

Один человек внизу ещё стоял на ногах.

На кургане, где с вечера разбили ставку, стоял Барак-хан, предводитель Среднего жуза, и никого живого рядом с ним уже не осталось: приближённые лежали по склону. Невысокий, с искривлёнными от долгих лет в седле ногами, хан был стар, но силён. Крови он не потерял ни капли. Его ядро оказалось единственным во всём войске, чья аура выдержала и не пустила чужую волю внутрь, и держалась она ровно столько, сколько в хане сохранялась жизнь.

Архимагистр-электромант, Барак поднял то, чем прежде побеждал врагов. Гроза сошлась над курганом в считаные секунды, и из неё вышла свора духов, слепленных из разрядов; они взвились вверх сплошной стаей, и воздух над степью затрещал так, что у наблюдателя заложило бы уши.

Уклоняться старик не стал и щита не поставил. Впервые за эту ночь ему понадобилось оружие.

Нижний край свода вскипел и свернулся в иглы, тысячи гранёных штырей в локоть длиной, цвета багрянца переходящего на конце в черноту, и залп ударил вниз сплошной стеной.

Стаю он прошил насквозь. Оболочки лопались десятками, разряды вырывались из прорех и гасли на лету, и до земли иглы дошли, потеряв едва треть. Курган они превратили в решето, сравняв его с землёй. Барака пробило в шести местах разом, отбросило на спину и пригвоздило к вывернутому из почвы валуну.

С последним ударом ханского сердца ядро погасло, и то, что до сих пор не пускало старика внутрь, перестало существовать. Иона Авдеевич коснулся чужой крови без всякого сопротивления. Она вышла из шеи ровным кольцом, разошлась по кругу и отделила голову от тела, а потом потянула за собой её вверх и положила её старику в ладонь.

К этому времени на берегу стало тихо. Свод редел и уходил вверх, и сквозь него понемногу возвращались звёзды. Под ними лежала растрескавшаяся земля, усеянная телами людей и лошадей, и в неверном свете догорающих углей не шевелилось на ней ничего. Вода с верхнего края разрыва хлынула вниз по сухому руслу.

В прошлый раз он положил здесь четыре тысячи и потратил на это целый день, а был тогда всего лишь Архимагистром. Сегодня ему хватило четверти часа.

Две сотни всадников из задних рядов успели выйти из зоны действия дара. Они повернули раньше прочих и с гребня увидели гибель войска. Перевалив на другую сторону, они погнали коней дальше, уже не оглядываясь.

Старик сознательно дал им уйти.

Чтобы степь снова боялась его имени, нужны были живые свидетели. Мёртвые молчат, а эти расскажут своим то, что видели. Через две недели весть дойдёт до последнего кочевья, и к Омску снова не посмеют идти.

Зона действия его дара простиралась на семь километров, потому что большего сегодня не понадобилось. Захотел бы, распространил бы власть на сотню километров, на тысячу, на всю степь до Балхаша. Предела у этой власти не было.

Грандмагистр представляет опасность не для соседнего княжества, а для целого континента, и на свете таких считаные единицы. Тихон Зыков сидит затворником на Сахалине и к людям не выходит вовсе; о третьем, европейском, говорят вполголоса и сходятся на том, что он безумен. Ничуть не лучше и Элайджа Генри Хэммонд из Северной Америки. В Совете Бастионов это понимают лучше, чем где бы то ни было, оттого Грандмагистров и не судят, в военные расчёты не ставят и не трогают вовсе: их обходят стороной, как спящий вулкан.

Сделанное не стоило ему никаких усилий. Он не чувствовал ни боли, ни усталости, потому что обращаться со своей стихией было для него так же естественно, как для прочих дышать. Из степи он ушёл ровно таким, каким в неё пришёл.

Расплачиваться приходилось за саму возможность владеть такой силой.

* * *

Сутки с половиной спустя под ним лежала астраханская дельта.

С высоты были видны позиции обеих армий. Осадные линии шли двумя дугами от реки к реке, за грядой стояли развёрнутые батареи, окопы тянулись вдоль сухой дороги, город был укрыт барьером, у причалов держали пар два буксира. Конная колонна медленно выходила из ворот и тянулась к русским позициям. Старик смотрел на всё это, спускаясь, и ничего, что его касалось бы, не находил.

Разрушить Астрахань он мог, не поднимая руки и не снижаясь, и это было бы проще, чем уничтожить войско у переправы. В этом он не видел никакой нужды, а его заботила граница Содружества со Степью.

Летел он сюда ради разговора с ханом, и никакая другая надобность двухсот километров крюка не оправдала бы. Попутно решался и второй вопрос, поменьше. Людей, убивших Абсолюта, за всю писаную историю набирались единицы, и все эти имена Дондуков знал; случайно, оказавшись в нужное время в нужном месте, в их число не попадал никто. Раз уж оба нужных человека собрались в одном месте, стоило заодно посмотреть, не завёлся ли первый такой.

Хана и русского князя он заметил сразу. Оба отошли от своих и стояли лицом друг к другу на пустой полосе земли между войсками. Они молчали, не отводя глаз друг от друга, пока тень птицы не легла на дорогу. Оба подняли головы, и разговор оборвался.

Птица опустилась поперёк дороги и заняла её целиком.

Абулхаир с первого мгновения понял, что перед ним не человеческая сила, и ощутил это не разумом. Кости под кожей у него отозвались тем же тянущим холодом, каким тянет над свежей могилой, а звенящая пустота в ушах стояла с той секунды, как тень накрыла дорогу.

Старик сошёл вниз, развязал холщовый свёрток и бросил голову хану под ноги, а смотрел при этом не на неё, а на руки предводителя Младшего жуза.

Руки хана остались на поясе, и правое плечо не подалось вперёд. Сердце при этом колотилось с перебоями, и старик слышал его так же ясно, как своё. Солгать тому, кто повелевает кровью, невозможно, и скрыть от него страх также невозможно.

— Жарко у вас, — сказал Иона Авдеевич, не обернувшись ни к воротам, ни к окопам.

Он помолчал, будто и правда ждал ответа про погоду.

— Ну, к делу. Ты чуть не лишился своих кочевий, хан, хан. Пока ты воюешь здесь за деньги и чужие интересы, Барак поднял весь свой Средний жуз и направился на запад. Застал его я у Иртышской переправы, а оттуда до твоих стойбищ несколько дней хода. Остановить его никто бы не смог: бойцы твои стоят у тебя за спиной.

Абулхаир не ответил. Сердце у него сбилось с ритма и пошло вразнос.

— Шёл он не за скотом, — продолжал старик. — Он намеревался забрать твою землю, твоё добро и твою родню. Держа в руках твоих женщин и детей, он вертел бы тобой и твоими воинами как хотел, а после вашими же руками разобрался бы со Старшим жузом. Я нашёл его первым. Старики твои уцелели, и благодарить меня не надо. Теперь на тебе долг крови.

Вначале хан не поверил. Пульс у него не дрогнул вовсе, а так держатся люди, которые ждут подвоха и не намерены это показывать.

Потом Абулхаир посчитал, и долго это не заняло: восемнадцать тысяч сабель против стойбищ, в которых остались одни женщины со стариками и малыми детьми. Поняв, чего избежал, держаться дальше хан не сумел. Дыхание сбилось, и он сглотнул раньше, чем успел это заметить. Смотрел Абулхаир при этом мимо старика и мимо головы, на пустую дорогу, и чьи лица он там видел, Дондукову объяснять не требовалось.

Следом поднялась ярость, и кровь бросилась хану в лицо. Пальцы на поясе, где висел топор, сжались, а деваться этому жару было некуда: тот, кто вёл жуз на его стойбища, лежал сейчас у ханских сапог, и достать его Абулхаир не мог уже ничем.

Опав, ярость оставила после себя то, чего хан не хотел вовсе. Он был благодарен, причём тому, кто приходился ему врагом.

Дальше стало ещё гаже. Старик, которому он был благодарен, вырезал не чужаков, а степняков, и в каждом из них текла та же кровь, что в людях Абулхаира. Жизни женщин и стариков Младшего жуза оказались куплены этими мёртвыми, и радоваться такому размену хан права не имел. Он всё равно радовался, и вот этого простить себе не мог.

Мелочью к этому шло ещё одно осознание: мужчин из стойбищ увёл не Барак, а сам Абулхаир, и увёл действительно ради чужих интересов.

Уложилось всё меньше чем в минуту, и наружу не вышло ничего, кроме одного глотка. Старик отметил это с одобрением.

Он подождал, пока сказанное уляжется.

— Платить будешь рассказом. Пусть в степи узнают всё по порядку и пусть передают дальше: покуда я жив, Орде единой не бывать. Дороги в Содружество для степи тоже нет. Скажешь так, и страх удержит вас лет на пятьдесят, а не скажешь, так через год всё повторится, и тогда в ваших степях не останется живых. Вообще.

Абулхаир не ответил и на эту угрозу.

— Спрашивать, почему говорю я это тебе, не трудись, — сказал старик. — Всякий степной маг поднимает предков своего рода и до чужих не дозовётся. Тебе одному отвечают предки чужих родов. В степи это значит ровно одно: именно ты однажды соберёшь Орду под свою руку, и разговариваю я сейчас с будущим ханом всей Орды, а не с главой одного жуза.

Ударило это по хану сильнее, чем голова под ногами. Сердце у Абулхаира сорвалось и пошло частой мелкой дробью, а лицо при этом не изменилось ничем. Думать об этом хан думал, вслух не говорил никогда и от чужого человека услышал впервые, а слова Грандмагистра догадками не бывают, и потому прозвучало это решённым делом.

Ответа на следующий свой вопрос он не ждал и потому спросил молча, одними глазами: зачем тогда старику оставлять его в живых.

— Я мог бы тебя убить, — просто сказал Дондуков, услышав вопрос раньше, чем тот прозвучал, — но мёртвый ничего не расскажет, а на твоё место сядет другой, и этого разговора у меня с ним не выйдет, потому что на нём не будет долга крови. К тому же собирать Орду ты будешь долго, а я столько не проживу. Пусть потомки разбираются с этой бедой.

Про себя старик добавил то, чего говорить не стал. Человеку, которому отвечают предки всех родов, придётся однажды отвечать и за все роды, а такой ноши не выбирают.

Кровные счёты с Дондуковым были у Среднего жуза, а не у Младшего, и мстить за Барака Абулхаир был не обязан. По первым перебоям ханского пульса старик понял, что тот его боится, и рассчитывал, что зарево, которое сутки с половиной назад видела вся дельта, достаточно ясно показало хану разницу в их силах.

Иона Авдеевич повернулся к Платонову.

— Степь едва не собралась в кулак, Великий князь, — в голосе его прозвучала насмешка. — Разбираться с ней пришлось мне.

— Верно, — сухо отозвался Платонов.

— Звал её не ты, и платил за их клинки тоже не ты. И всё же за последствия своего похода ты отвечаешь сам.

— Больше некому, — ответил Великий князь и с места не сдвинулся. — Значит, и за всё, к чему она привела, отвечать мне. Я это принимаю, и оправдываться не стану.

Старик вслушивался в его сердцебиение.

Всю жизнь он разговаривал с людьми, чьи сердца при его появлении начинали бешено колотиться. Этот частый сбивчивый стук мешал ему говорить с ними на равных: слушая такое сердце, поневоле смотришь на человека сверху вниз. Сердце Платонова билось ровно с той самой минуты, как птица опустилась поперёк дороги. Впервые за долгое время Дондуков встретил человека, который его не боялся.

— У тебя сердце не частит, — уронил он. — Давно я такого не слышал.

Платонов промолчал.

— Кто будет управлять Астраханью? — спросил старик.

— Я.

— А после твоей смерти?

— Мой сын.

Иона Авдеевич промолчал и отвернулся к пустой дороге. С первого вопроса он проверял князя, не объясняя ему цели разговора. Старик искал, кому поручить защиту границы, и на родню в Омске не рассчитывал: внуки получат всё готовым и степь не удержат ни именем, ни силой. Подойти мог тот, кто сейчас закреплялся на Каспии и уходить оттуда не думал.

Платонов перехватил инициативу.

— Раз уж вы проделали такой путь ради этой беседы, я задам вопрос, который иначе задать будет некому. Наши земли не граничат. Пока что, — подоплёка в словах мальчишки звучала ясно, и Дондуков усмехнулся. — Как выглядит испытание на ранг Грандмагистра?

Абулхаир повернул голову. До сих пор он стоял неподвижно, а на этом вопросе ожил.

— Вспомни свои прежние испытания, князь, — ответил Дондуков. — Каждое стирает одну границу, и восстановить её уже нельзя. Мастер убирает границу между собой и стихией, для чего погружается в неё. Магистр убирает её между тем, что о себе знает, и тем, чего не знает. Архимагистр распространяет себя за пределы тела и подчиняет землю вокруг своим доменом. Подумай, какая остаётся.

Он внимательно глянул на Платонова своими тёмными, как ночь, глазами.

— Что там у тебя, князь?.. А, камень и металл. Ты уже лежал в яме, мальчик, и сумел из неё вылезти. Разница только в размере ямы. Больше о том спрашивать меня не трудись: путь к своему испытанию и своей силе каждый находит сам.

Старику понравилось и то, чего князь не сделал раньше: не попятился, когда птица легла поперёк дороги, и не стал перекладывать вину на Вадбольского, когда счёт предъявили ему. Победу Платонова над Абсолютом Дондуков со случайной удачей больше не связывал.

— Дожить до такого разговора мне помогло не то, что обо мне говорят, — сказал Грандмагистр внезапно. — Судачат, будто я держусь только на артефактах. Пусть брешут, разубеждать я никого не стану. Жизнь мне продлевает гемомантия: вот уже сорок лет я очищаю кровь от того, что старое тело больше не способно вывести само, и не могу прерваться ни на сутки. К силе это отношения не имеет вовсе, это плата за лишние годы, и берёт её с меня мой дар, а не ранг.

Он помолчал.

— Ранг берёт иную плату, и вот об этом тебе стоит знать. Я чувствую каждую смерть на границе и каждые роды в деревне за триста километров, и наяву это не прекращается ни на час. Спячкой в высшем свете называют оцепенение, в которое я сам себя погружаю, чтобы хоть на время перестать всё это слышать. Подумай, нужна ли тебе такая ноша.

Платонов не ответил, и сердце у него в первый раз за разговор забилось неровно.

Старик услышал перемену в пульсе и понял, что предупреждение подействовало.

— Вот об этом и покумекай, — ворчливо закончил Дондуков. — Важно не то, что сможешь. Важно то, кем после этого станешь.

Он взглянул на голову у ног хана, затем на город и счёл своё дело законченным.

Через минуту Грандмагистр собрал из крови новую птицу, поднялся ей на спину и взлетел.

После второго разгрома страх перед ним должен был удерживать степь дольше, чем после первого. Теперь об этом расскажут и беглецы с Иртыша, и люди Абулхаира. Сам Дондуков до следующего похода Орды уже не доживёт, а значит, границе понадобится другой защитник.

Ради этого сюда и стоило прилетать.