Абулхаир-хан выехал до жары.

По суше к Астрахани вела одна дорога под контролем сил Платонов. Вчера по ней прошли его нукеры, и их было ровно столько, сколько разрешили русские. Степняки явились в назначенный час, не взяли с собой ни одного ствола и не задержались на чужой земле ни на минуту дольше положенного. Уговор соблюли все до единого. Значит, пропустят и сегодня.

Орда осталась в степи. Хана сопровождали полторы сотни соратников, и для боя с войском Платонова этого бы не хватило, а потому никто не принял бы их за угрозу.

Первый русский пост миновали на рассвете. Пехотинцы у обочины опустили стволы к земле и проводили конных внимательными взглядами. Через полкилометра дорогу охранял второй пост, за поворотом стоял третий. Остановиться никто не потребовал: бойцы Платонова пропускали их намеренно.

Началось всё позавчера, с пленного.

Молодого казаха с перебитой ключицей русские подлечили и отпустили в степь на его же коне. Вернули его фактически даром. Он привёз приглашение: приезжайте и забирайте своих павших. Ни цены, ни встречного требования при этом не назвали.

Первым делом хан стал искать подвох.

Степняки за своих мёртвых платят охотнее, чем за живых. Пленный ещё может сбежать, а о его обмене можно договориться позже. Погибшего нужно похоронить на родной земле, иначе весь род ослабнет, когда придёт Волна. Тот, кто приехал за телами, не может вернуться с пустыми руками и вынужден принять любую цену. Значит, русские назовут её уже на месте, когда отказаться будет невозможно.

Выслушать требование должен он сам: посланцу в такую минуту пришлось бы либо пообещать от имени хана всё, что потребуют, либо вернуться без тел и навлечь на себя позор. Абулхаир отправил человека уточнить условия, но ответ остался прежним, слово в слово.

В ночь после боя нукер по имени Даулет просил у хана два десятка человек, чтобы прорваться за протоки и забрать тела, и получил отказ. В лагере ждали, что хан поручит это дело именно ему.

Однако вчера за погибшими отправился сам хан и оружия с собой не взял: так он выражал русским уважение и демонстрировал мирные намерения. Даулет ехал рядом.

Теперь, у второго поста, молодой нукер из приближённых хана, поравнявшись с русскими, плюнул в их сторону.

Хан молча хлестнул его плетью по спине на глазах у всех.

— Думаешь, ты унизил их? Ты лишь показал, какого человека я держу возле себя, — сказал он, когда отъехали. — Твой позор теперь делить всему роду.

О плевке на постах непременно расскажут, и по выходке одного нукера будут судить обо всей степи. Потому хан и обязан был отреагировать.

Вчерашний день Абулхаир помнил по часам.

Пласт солончака снимали двое, и к полудню, когда он подъехал, работа шла к концу. Даулет потратил бы на разбор завала всю ночь под пулями и лишился бы своих двадцати человек, а геоманты Платонова играючи справились магией.

Силу Платонова хан уже испытал на себе в теснине, поэтому за работой почти не следил. Смотрел он на то, как обошлись с погибшими.

Тела подняли на поверхность и уложили рядами, головами в одну сторону. Магов, которых отличил бы всякий, оставили среди прочих, ничем не выделяя: делить чужих мёртвых по тому, за кого можно больше получить, русские не стали. Никого из павших не обобрали в поисках трофеев. Ничего не потребовали и здесь, на месте, где хан и ждал, что назовут истинную цену.

Погибших, как могли опознавали, по экипировке, поясам и ножнам: двое суток под солончаком и в заваленных проходах обезобразили их лица. Хан вслух называл имена тех, кого помнил живыми, чтобы ближники их записали.

Тогума хан отправил домой первым. До заката его увезли вместе с сотней сородичей. Обряда над ним не совершали и речей не произносили: время на это найдётся на земле его рода, а не на чужом берегу.

О людях Абулхаир судил по тому, как они обходятся с мёртвыми, и делал это не по мягкости сердца: положение обязывало. Перед предками всех родов Жуза отвечал он, поэтому участь каждого, кто остался лежать в чужой земле, касалась его лично.

Союзники объяснялись с ним через наёмного барона, платить обещали чужими деньгами, а астраханский князь кричал про трусов. За четыре дня один лишь Платонов повёл себя с ним как истинный правитель и благородный человек, и с ним же хан вёл войну. Судьба жестока… О силе противника он знал и раньше. Теперь хан увидел, как Платонов обходится с побеждёнными, когда никто не может заставить его считаться с ними. Великий князь не считал, что победителю всё дозволено. В этом человеке хан признавал себе равного.

Тёплого чувства благодарности хан не испытывал, поскольку за всякое добро он считал себя обязанным отплатить, а цену определял по степному обычаю: за кровь платят кровью, за невесту дают калым, за нанесённую обиду полагается кун — то, что славяне называют вирой, и её размер знает каждый мальчишка. Отданное рано или поздно возвращают сторицей.

Впрочем чем отплатить за такую услугу, хан не знал. Отказаться он не мог: мёртвых уже увезли на родные земли. Сделать вид, что ничего не случилось, тоже нельзя: его люди всё видели. Значит, он оставался должен, и должен человеку, против которого сегодня же продолжит сражаться.

Слово Орда дала до войны и половину денег взяла тогда же. После разговора в тронном зале хан больше не верил нанимателю, но от своего слова не отказывался: если вторую половину выплатят, Младший жуз доведёт войну до конца. Получив деньги, степь условий не меняет.

Вадбольский задолжал Орде золото, и этот долг можно было погасить деньгами. Хан остался должен Платонову, и монеты, которой можно отплатить за такое, в степи не чеканят. Одно другому не мешало, и смешивать эти обязательства не следовало. О своём долге хан не сказал ни Даулету, ни Адилю, ни Исфандеяру и не собирался. Пока Абулхаир молчал, он сам решал, чем и когда отплатить Платонову, без советчиков и свидетелей.

Посты остались позади. Из марева поднялись городские стены.

* * *

Степных всадников барон фон Редерн увидел с надвратной башни раньше, чем о них доложили.

К городу они ехали шагом со стороны русских позиций, растянувшись по сухой дороге в два ряда. Заводных коней они не вели, обоза за ними не шло. Воевать так не ходят.

Все сухопутные подступы к городу Платонов держал с первого дня осады. Полторы сотни конных миновали его позиции и вышли к воротам, не потеряв ни одного человека и не сделав ни одного выстрела. Само собой так не выходит: их пропустили, и приказать это мог только Платонов.

Открыть ворота велел сам Вадбольский.

Князь знал, что ультиматум истекает сегодня, ждал этого дня и, судя по всему, собирался рассчитаться.

Миновав ворота, нукеры направились по улицам к резиденции. Вторая рота Псов расположилась на перекрёстке у соляных складов, и Освальд, спустившись с башни, прошёл между солдатами. Бойцы сидели на ящиках и на каменных ступенях, держа оружие между колен, и смотрели, как мимо проезжают верхом чужие всадники. Дальше, у поворота на площадь, стояли янычары. Один из чаушей отвёл своих на два шага к стене, освобождая дорогу. У самой резиденции сидели человек восемь из отряда Мартеля; при появлении барона не поднялся ни один.

Приказа фон Редерн не отдал никакого. Если бы он велел ротным «не вмешиваться», в батальоне поняли бы, что вмешаться они вообще могли. Молчание оставляло всё на своих местах.

Договор Псы подписывали с Шарлоттенбургом, а не с Астраханью, и хотя деньги по нему шли через астраханскую казну, нанимали батальон для ведения войны, а не в качестве телохранителей, и защищать князя Псов не обязывала ни одна строка. Условия договора фон Редерн трактовал буквально, потому что под ними стояло его родовое имя.

Была у него и вторая причина, и о ней он не сказал бы вслух даже Кирхнеру.

Герцоги затеяли эту войну, чтобы выяснить, чего стоит Платонов, и платили барону за такую возможность. Первый день ответа не дал. Оставалось сражаться и дальше.

В тронный зал Освальд вошёл вместе с остальными.

Вадбольский вышел к ним сам. Держался он спокойно, потому что для себя всё уже решил. Он велел подать бумаги и позвать секретаря, спросил, готовы ли расписки для кошей, и, пожаловавшись на духоту, приказал открыть остальные окна. Февзи-ага прошёл к правой колонне, не выпуская из руки бумагу, выбитую им в тот самый вечер, когда своим своевременным вмешательством публично спас князю жизнь. Мартель, командир Стрижей, остался у дверей и за весь разговор не сдвинулся с места. Нариман Афшар, лидер Бессмертных, привёл своих людей и поставил их поодаль от помоста: он обещал защищать стены, а не воевать в поле, но первым делом стоило убедиться в платёжеспособности клиента. Арбитр де Монтескьё занял свой прежний стул у стены, с которого в прошлый раз не поднялся ни разу.

Оставив нукеров во дворе, хан встал перед помостом на том же месте, что и в прошлый раз.

— Срок вышел, князь, — хан не сделал больше ни шага. — Настала пора платить.

Вадбольский кивнул и велел подать чемоданчик.

Барон следил не за скрижалью, а за руками. Князь уверенно положил правую ладонь на кристалл, затем коротко коснулся его пальцем. Он повторил это движение ещё дважды, всё торопливее, а спина его застыла в напряжении. После пятого касания он поднёс скрижаль ближе к лицу и склонился над ней, открыв всему залу седину на темени. Глаз он не поднимал долго, и в зале за это время не кашлянул никто.

— Деньги были… — растерянно выговорил он наконец. — Вчера были. Их украли! — голос его подскочил, дав петуха.

Хан на это не сказал ничего. Лишь складка возле его губ стала глубже.

Князь заговорил быстро и складно. Он предлагал в качестве компенсации порт целиком, с причалами и складами, землю за Кутумом, доли в каспийских мануфактурах и таможенных пошлинах на десять лет вперёд, обещая сегодня же подписать все необходимые бумаги. О краже он возможно даже не лгал, но его слова звучали хуже любой лжи.

Почему так выходит, барон понял сразу.

Имени вора князь назвать не сумел и доказательств кражи у него не нашлось. Оставалось лишь просить поверить на слово, но доверия он лишился в тот вечер, когда при этих же людях впервые отказался платить Орде. Тогда деньги лежали у него в казне. Теперь он говорил, что заплатил бы, да нечем, но после прежнего отказа это походило на новую отговорку. Разбираться, действительно ли его обокрали или он снова проявляет алчность, никто не стал. Вадбольскому просто перестали верить.

Хан качнулся вперёд, занося ногу, и воздух над его правым плечом дрогнул и загустел. Вокруг его руки от плеча к пальцам проявилась призрачная оболочка: сперва проступил контур, затем непомерно крупный сустав, следом кисть с нечеловеческими когтистыми очертаниями. Света каркас не давал и тени не бросал, и сквозь него барон видел стены. При этом в руке явно ощущалась необузданная мощь: инстинкты Освальда вздыбили волосы на его загривке.

До помоста оставалось десять шагов; хан преодолел их одним рывком. Янычары у колонн повернули головы туда, где он только что стоял, и опоздали: там уже никого не было. Секретарь моргнул и потерял хана из виду. Только барон во всём зале сумел уследить за его движением, да и то едва-едва.

Вадбольский успел отступить лишь на полшага.

Абулхаир оказался в мгновение ока перед князем и рубанул того ребром ладони сбоку в шею. Замаха он не сделал, и самого удара присутствующие почти не услышали. Ладонь рассекла шею насквозь, и на стену за троном брызнула кровь косой струёй. Голова сорвалась с плеч, стукнула о край помоста и покатилась по ступеням вниз, к ногам стоявших охранников. Тело ещё мгновение оставалось стоять со скрижалью в поднятой руке, затем опрокинулось на трон, сползая на пол.

Аруахов хан поднял, не сходя со ступеней.

Встали духи разом и по всему залу: между колонн, за спинами у янычар, у самых дверей. Воздух задрожал, как над раскалённой степью, и барон не смог разобрать, сколько существ двигалось в этом мареве. В зале запахло выжженной до хруста землёй.

К трону они ринулись все вместе. То, что осталось от Вадбольского, духи растерзали за несколько секунд. Барон видел лишь, как вокруг тела сомкнулся клубок, а когда тот распался, трон, ступени и ближние плиты были залиты кровью и требухой. Помощник князя выронил бумаги, пятясь назад. Один из Бессмертных невольно коснулся амулета на шее. Мартель у дверей закрыл глаза и открыл их не сразу.

Февзи-ага у колонны промолчал. Долговая бумага осталась у него в руках, но взыскивать по ней было уже не с кого. Теперь она стоила ровно столько же, сколько обещание, данное хану.

Ярости в содеянном главой Младшего жуза Освальд не почувствовал. Хану надлежало лично и при свидетелях покарать князя за нанесённое оскорбление, именно поэтому он действовал сам, а не поручил расправу своим людям.

Духи растаяли в один миг. В тишине стало слышно, как кровь капает с помоста.

— Ну что, господа, наш наниматель ушёл в отставку, — сказал Монтескьё, не поднимаясь со стула. — Барон, у вас в контракте есть строка на такой случай? У меня лично нет.

Фон Редерн не ответил и отвернулся к окну, стискивая челюсти.

Правителя осаждённого города не стало, а Платонов всё это время оставался снаружи. По Астрахани он не выстрелил ни разу, стен не тронул, а самого князя не коснулся и пальцем. На приступ не ходил, голодом не морил, убийц не подсылал. Теперь барон не сомневался: Платонов оставил противника без денег и отошёл в сторону, а всё остальное сделали нанятые князем для собственной защиты люди.

Сегодня же барону предстояло изложить всё это в донесении в Шарлоттенбург, и реакцию нанимателя он мог представить в красках.

Вмешавшись и попытавшись защитить Вадбольского, он уже не смог бы увидеть, чем закончится замысел Платонова. Барон не отходил в сторону и не отсиживался: он стоял там, где ему и положено было стоять, и делал то, за что ему платили.

Астрахань неожиданно осталась без своего правителя.

* * *

Ворота за спиной закрывать не стали.

Нукеры вышли из города тем же порядком, каким входили. По ним не стреляли, поскольку весть ещё не успела разлететься по улицам. Орудия на гряде стояли развёрнутыми и молчали, пехота смотрела из-за брустверов, и на всей дороге ни один ствол не повернулся им вслед.

Платонов ждал степняков впереди, у самой кромки городских предместий, за которую его войско так и не шагнуло.

Прибыл он пешком с шестью спутниками, и оружия хан не заметил ни у одного из русских. По напряжённым лицам сопровождавших Платонова людей Абулхаир догадался, что они отговаривали своего командира от этой встречи. Смысл его поступка хан понял сразу: вчера он сам приехал к русским безоружным, и теперь Платонов отвечал ему той же монетой.

Остановив коня, правитель Младшего жуза спешился. Дождавшись, пока он подойдёт, Платонов заговорил первым.

— У меня нет причин враждовать с Ордой, — сказал он. — Это не ваша война. Возвращайтесь домой, мои люди вас пропустят. Хватит умирать за чужие интересы.

Больше он не прибавил ничего.

Денег у Вадбольского не оказалось именно в день расчёта, хотя накануне они ещё были, иначе он не позвал бы степняков к себе. О назначенном сроке слышал весь город. В армии Платонова об этом тоже не могли не узнать. Случайностей в таком деле не бывает. Казну опустошил тот, кто стоял сейчас перед ним и говорил, что между ними нет вражды.

— Князя обокрали этой ночью, — хан не повысил голоса. — Деньги исчезли как раз к моему приезду. Поразительное совпадение.

Выслушав, Великий князь не согласился и не возразил. Лицо у него при этом не сделалось ни каменным, ни насмешливым, и глаз он не отвёл.

Подтвердить значило сказать хану в лицо, что деньги, предназначенные семьям погибших воинов, забрал Платонов, а отвечают на такое в степи кровью. Отрицать значило соврать человеку, который всё уже понял, и это оскорбление тяжелее кражи. Хану нарочно оставили выход: пока Платонов не признал кражу вслух, можно было не требовать возмездия.

Ловить в дельте стало нечего. С нанимателем он покончил сам меньше часа назад, казна стояла пустая, и взять вторую половину платы больше не с кого.

Уйти он всё-таки не мог, и дело было не в деньгах.

Память о главе Жуза в степи умещается в одну строку, но слова для неё выбирает не он. За него это сделают те, чьи сыновья и отцы не вернулись из теснины. Они припомнят ему всех погибших и невыплаченную половину жалованья, а о семистах возвращённых телах скажут, что хан унижением выпросил их у врага. Уйти сегодня значило на грядущие века остаться в памяти потомков ханом, который повёл роды на чужую войну, обещая сородичам богатства и славу, а вернулся побеждёнными.

Этого он боялся сильнее любого боя и вслух не сказал бы никогда.

Победить в этой войне степь не могла, и хан довёл эту мысль до конца, не смягчая её. За четыре дня он убедился, что войско Платонова устроено иначе, чем армии, с которыми Орда сражалась прежде. Залпы по площади уничтожали духов быстрее, чем маги успевали облечь новых в телесные оболочки. Ночной налёт обошёлся ему множеством убитых и частью обоза, а русских не удалось оттеснить ни на шаг. Одного мага степняки одолевать умеют: его обходят, наваливаются числом и атакуют поочерёдно, не давая восстановить силы. Против такого войска ни один из этих приёмов не годился.

Ещё об одном хан не сказал бы никому. В теснине духи кончились, и дальше воевать пришлось бы людьми, а гибли бы среди них первыми те, кто этих духов и поднимал. Жертвовать людьми степь соглашалась только в Гон, а он наступит в свой срок, и отложить его нельзя ни на год. Значит, каждый лишний день этой войны отнимал у Жуза тех, кому через восемнадцать лет предстояло защищать Твердыню. Сколько ещё магов можно потерять, не поставив её оборону под угрозу, знал только хан.

Оставалось последнее соображение, и для хана оно было важнее всех прочих.

Он задолжал человеку, стоявшему перед ним. Наниматель был мёртв, и оправдать войну прежним обязательством хан уже не мог. Продолжить войну хан мог лишь ценой собственной чести. В степи знали, как назвать человека, ответившего ударом на добро. Уйти значило оставить павших соратников без возмездия. В обоих случаях перед ним лежал тупик.

Абулхаир молчал, не видя достойного выхода.

— Что скажете, хан? — спросил Платонов.

Тот не ответил.

Великий князь вопроса не повторил и торопить не стал. Оба стояли на пыльной дороге между городом и русскими позициями, и молчание это тянулось дольше, чем весь разговор до него.

Головы первыми вскинули в окопах.

С северо-востока на дельту шла птица. Размах её крыльев достигал ста метров, и от горизонта до осадных линий она не махнула ими ни разу: шла ровно и тяжело, как идёт по большой воде гружёная баржа. Никакого звука она не издавала. Лучи низкого солнца падали на неё сбоку и проходили насквозь, отчего в небе она казалась не чёрным силуэтом, а густым тёмно-красным пятном с медленно ворочавшимися внутри тёмными жилами. Этот цвет хан узнал: позапрошлой ночью таким светом горело полнеба над степью. Тогда он принял это за зарево пожара.

С кромки крыла срывались редкие капли и до земли не долетали: рассыпались в воздухе тёплой розовой пылью, которая оседала на плечах и лицах людей под пролетающим существом. Ближний нукер вытер щёку и растерянно посмотрел на ладонь. Птица над ними вся состояла из крови, и кровь та ещё не остыла.

Тень её накрыла разом и русские окопы, и степняков на дороге, и на этой полосе земли померк солнечный свет. Что делать с такой громадиной, никто не знал, и люди медлили: артиллеристы на гряде не трогали орудий, нукеры не тянулись к карабинам. Астрахань затаила дыхание и смотрела вверх.

Давление нарастало, и первыми ему поддались слабые. Пехотинцы в ближних окопах садились на дно, кто-то осел лицом в землю, у многих сразу пошла носом кровь. Хан смотрел на одного из них и не поверил глазам: сорвавшаяся с губы капля полетела вверх. Нукеры за его спиной удержались в сёдлах, хотя кони под ними приседали и мотали головами. Сам он судорожно сглотнул, прежде чем успел это осознать.

Плечи у Платонова не опустились.

Птица пошла на снижение, не сбавляя скорости. Крылья она сложила уже над самой землёй, беззвучно, и легла между окопами и ханским отрядом, накрыв дорогу от обочины до обочины. Пыль из-под неё не поднялась, земля под копытами не дрогнула. Кони пошли боком от навалившегося давления.

С невиданного существа сошёл человек.

Вокруг двигались все: нукеры разворачивали коней, солдаты Платонова в окопах приподнимались и снова оседали, кто-то уже опустился на четвереньки. Старик стоял неподвижно и смотрел на них с лёгкой досадой оторванного от дела человека, вышедшего поглядеть, что за шум. Он явно не считал собравшихся угрозой, и это пугало хана сильнее самой громадной птицы.

У старика было длинное узкое лицо. Щёки запали, и крупный костистый нос резко выдавался вперёд. Глубокие складки спускались от его крыльев к подбородку. Белые брови разрослись и торчали козырьком над глубоко посаженными тёмными глазами, что на таком бледном лице казались почти чёрными. Взгляд его подолгу задерживался на чём-нибудь одном и не метался по сторонам. Тонкие губы были спокойно сомкнуты. Выбрит он был так гладко, словно совсем недавно отложил бритву.

К хану он пошёл неторопливо, ступая на всю стопу и совсем не глядя под ноги, хотя старики обычно следят за каждым шагом. Жестов не делал, правая рука висела свободно, а левой он прижимал к боку холщовый свёрток. Ростом он оказался выше хана на полголовы, и Абулхаир это отметил, потому что людей выше себя встречал редко.

Возраст свой старик не прятал. Он сохранил крепкое сложение, хотя все, кого хан видел в степи, к этим летам ссыхались. Держался прямо, лишь слегка наклоняя голову вперёд. Кожа была вся в складках, а на виске истончилась настолько, что сквозь неё просвечивала жила; на кистях выступали сухожилия. Коротко стриженные белые волосы поредели равномерно, без проплешин.

И всё же старость обошлась с ним странно, нарушив собственные правила.

Кожа не приобрела обычного для глубокой дряхлости серо-жёлтого оттенка. Белки выглядывали чистые, без желтизны. Не нашлось ни пятен на руках, ни лопнувших жилок на щеках и на носу. Губы, ногти и кончики пальцев были такими же бледными, как лицо. Абулхаир привык следить за чужими руками и дольше всего смотрел на пальцы старика: они не дрожали. Глаза его не слезились, хотя после полёта на ветру хан ожидал увидеть покрасневшие веки.

На ладонях не было мозолей от поводьев и рукояти жезла, на кистях не осталось ни рубца, ни следа от сбитых костяшек. Предводитель Младшего жуза посмотрел на отменные сапоги для верховой езды и на кобуру у бедра, за годы обмявшуюся под магический жезл. Снаряжение явно служило давно, а руки выглядели так, будто старик лет сорок ничего в них не держал.

На старике был тёмный сюртук из тяжёлого сукна, наглухо застёгнутый под горло, с золотым шитьём по обшлагам. Такие не носили уже два поколения. Сюртук был рассчитан на иной климат, но в астраханской духоте старик не потел. Ни колец, ни драгоценных камней на нём не оказалось: ничего из того, что носят люди высокого положения.

Дорога не оставила на нём никаких следов. Пыль на сукне не осела, на коленях не легло ни одного залома, воротник оставался свежим, лицо не обветрилось, губы не высохли. Хан жил среди людей, от которых пахло их работой: конём, дымом, овчиной и оружейным маслом. От этого человека не пахло ничем.

Смолоду Абулхаир имел дело с лошадьми и знал, как выглядит старая кобыла, которой помогают сохранять силы: она крепче, чем положено в её возрасте, и без чужой помощи так бы не сохранилась. Старика тоже что-то поддерживало.

На птицу чужак не оглянулся ни разу. За его спиной она оседала и впитывалась в дорожную пыль: крылья теряли очертания и растекались, а земля под ними темнела, как под зарезанной скотиной.

Не произнёс он ни единого слова.

И всё же кто перед ним, хан понял сразу.

Платонов посмотрел на старика, потом на северо-восток, откуда тот прилетел, и взгляда не отвёл. Русский узнал его тоже.

Старик вынул свёрток из-под локтя, распустил узел и небрежно бросил вперёд то, что лежало внутри.

К сапогам Абулхаира подкатилась и замерла в пыли голова хана Среднего жуза.