Раненых проносили мимо окон с рассвета, и к полудню Вадбольский перестал выглядывать наружу.

За два дня гарнизон испробовал все способы прорвать осаду. Из первой вылазки накануне утром не вернулись полторы сотни человек. Следующей ночью ударили с другой стороны, но и там осаждающие ждали нападения, так что потери оказались вдвое больше. Городские батареи били по укреплённым позициям Платонова почти сутки и не положили в цель ни одного снаряда. Их разворачивало в воздухе и бросало обратно на собственный защитный купол города, просаживая его всё заметнее. Никакого чуда тут не скрывалось: снаряды контролировал человек, и фамилию его в Астрахани знали даже водовозы. Замолчала сначала одна башня, а за ней вторая. Все эти попытки лишь увеличивали число убитых.

Доклады делались всё короче. Начальник гарнизона, уложившись утром в четыре фразы, не сказал ничего, кроме чисел убитых и раненых. Предлагать новые решения командиры перестали ещё раньше, и князь это тоже отметил.

Князя тревожило и другое, но об этом он никому не говорил.

Барьер над Астраханью держался, и пределы этого купола Аксентий Евдокимович, плативший за него из собственной казны с первого года правления, знал лучше всех в городе. Барьер выдерживал попадания снарядов и удары Магистров, сохраняя запас прочности. Архимагистр той армии, что окопалась недалеко от предместий, сломал бы его за четверть часа, ведь такое он уже проворачивал. Последующий штурм стоил бы обеим сторонам большой крови, но город всё равно пал бы. Платонов купола не крушил и собственной силы на это не тратил вовсе: работу за него делала астраханская артиллерия. Вторые сутки подряд его армия рыла землю, отвечая на выстрелы и никуда не торопясь.

Раз мальчишка не штурмовал город, значит, рассчитывал взять его иначе. Как именно, князь не мог понять, сколько ни перебирал возможные ходы противника. При штурме он понимал бы, что происходит, даже если бы не сумел спастись. От этой же неизвестности у него всё сжималось под рёбрами, и ощущение не отпускало ни на минуту.

К вечеру он всё же вышел из дворца и проехал до Кутума, левого рукава Волги, и обратно. Вместо машины намеренно приказал подать карету, чтобы не выделяться на улицах рычащим и громыхающим автомобилем.

Патрулей на улицах стало вдвое больше, чем до осады, и втрое больше, чем нужно, чтобы всякий понял: дела идут крайне скверно. Батальон Редерна стоял по кварталам внутри города, а стены и надвратные башни держали янычарские сотни и персы Афшара. Кормил их всех город.

На перекрёстках к патрульным жались бабы с корзинами, согнанные с рыбных рядов и торговавшие теперь с рук. Рыба поднялась в цене втрое, хлеб вдвое, а соль подорожать не успела и просто исчезла. Горожане смотрели на своих защитников с каждым днём всё неприязненнее, и князь, проезжая мимо пустых рядов, впервые за всё правление поймал себя на желании опустить занавеску.

Посланец хана явился на закате. Добирался он водой, потому что посуху к городу было уже не пройти.

Князь принял его в зале при свидетелях, потому что, отослав их, выдал бы свой страх перед разговором. Представителем Младшего жуза оказался знакомый Вадбольскому Исфандеяр, сухой мужчина лет сорока, говоривший за племенное объединение Алимулов. Прибыл он с тремя сопровождающими, оружие которых осталось у дверей. Поклон его вышел символическим настолько, что походил на грубость, а по-русски он заговорил чисто.

— Абулхаир-хан велел передать князю Вадбольскому следующее, — начал он. — Вторую половину оговорённой платы Младший жуз ждёт завтра пополудни в полном объёме. Хан велел прибавить, что не хочет утруждать князя счётом. Поэтому, если князь не успеет приготовить деньги, после полудня Абулхаир-хан пришлёт своих нукеров, и они избавят князя от хлопот — сосчитают причитающееся Орде сами, — угроза в словах Исфандеяра читалась прямо несмотря на весь мёд, маскирующий отраву.

В зале никто не пошевелился. Февзи-ага стоял у левой колонны с лицом человека, которого чужая тяжба не касается. Мартель смотрел не на посланца, а на князя.

— Город в осаде, — Вадбольский оторвал ладонь от подлокотника. — Сейчас не время для ультиматумов.

— Хан считает иначе. Наши люди воюют за вас, князь, и вправе ждать, что вы тоже выполните договор. Хан уже объявил родам, когда они получат плату. Просить их повременить, пока они продолжают рисковать жизнью, он не намерен.

Голоса посланец не повысил ни на одном слове и от себя ничего не добавил. Прислали его известить, а не договариваться, и торговаться он не собирался. По тому, как ровно он держался, выходило, что решение принято давно, не здесь и обсуждению не подлежит. Через минуту Исфандеяр поклонился ещё раз, так же коротко, и вышел.

Дверь за ним затворили, и стало слышно, как на площади меняется караул.

Сроки в этом зале всегда назначал Вадбольский. Должники приходили, объясняли причины задержки и, попросив неделю, получали три дня; как выглядит человек, с которого завтра начнут взыскивать долг силой, он знал наизусть. Теперь такой срок назвали ему самому.

Деньги у него были, и завтра он их отдаст. Другого выхода не осталось, а следом за казахами придут за своим и прочие наёмники. Впереди оставалась ночь, и только ею князь в этой войне ещё распоряжался сам.

* * *

Сведения о положении дел в осаждённом городе Коршунов передал мне в восьмом часу вечера, и главным в этом докладе оказался срок.

— Порт своё отработал, Ваше Высочество, и быстрее, чем я обещал, — говорил Родион по магофону, и слышно его было так, будто он стоял у меня за плечом. — Расклад такой. Жузу заплатили половину ещё до войны, до всякой высадки, а остальное обещали в день, когда отряды встанут в дельте. Войска прибыли, но второй половины обещанного они не увидели.

— Это я знаю.

— Верно, но слушайте дальше. Сегодня на закате ханский посланец назвал Вадбольскому крайний срок. Завтра до полудня. Свидетелей там было столько, что молва уже ходит по городу.

Я посмотрел на живую карту, на кольцо своих позиций, на четыре янычарских значка по стенам и на степной значок в паре часов от дельты. Двое суток я искал, что у противника подломится первым, и всё это время смотрел не туда: оценивал запасы и снабжение, считал людей. Слабое место коалиции оказалось не в обозах, а в деньгах. Досады я не испытал. Пришло короткое и очень чистое облегчение, какое бывает, когда в тёмной комнате наконец нащупываешь дверь.

Собрать у карты генерала Буйносов-Ростовского, Лихачёву с Крестовским и Хоакина Велу я велел немедленно, а Коршунову приказал оставаться на связи. Я выдернул психометриста от Стрельцов заранее. До этого вечера его помощь ограничивалась чтением вещей пленных степняков.

Подошли они за десять минут. Афанасий Петрович встал напротив меня, Раиса с мужем у края постамента, Хоакин чуть позади них, разглядывая пьедестал Живой картографии с откровенным интересом человека, впервые допущенного к столь дорогому артефакту.

— У Вадбольского горят сроки, — начал я. — Завтра к полудню он должен заплатить Орде. Если платит, коалиция держится, и нам придётся решать вопрос со штурмом иным образом. Если не платит, его армия начинает разваливаться сама, и помогать ей в этом нам не придётся. Значит, работа на эту ночь у нас одна: сделать так, чтобы платить ему было нечем.

— Золото у него в городе, — генерал не отвёл глаз от карты, — а город под барьером.

— Родион, объясни ему про деньги.

— Слушаюсь. Тут, Афанасий Петрович, вот какая арифметика. Столько золота разом ни в одном княжеском подвале не лежит, и у Вадбольского тоже, а даже если бы лежало, через наши окопы, ядрёна-матрёна, его к хану не довезёшь. Казна Астрахани — это счёт в банке. Платить князь будет переводом.

— Степняки берут переводом?.. — удивлённый Буйносов-Ростовский наконец оторвался от карты.

— Степняки, Афанасий Петрович, во всём прочем живут дедовским обычаем, а деньги держат в Бухаре и Самарканде, причём давно. Всю казну за собой по степи возить хлопотно, вот и пользуются банками. В Бухаре считают лучше всех к востоку от Каспия, в Самарканде не замораживают вклады из-за чужих войн, а каганатским соседям хан не доверил бы и хромого коня.

Генерал посмотрел на меня, будто проверяя, не смеются ли над ним. Я не улыбнулся.

— Завтра до полудня князь должен отправить перевод, — закончил Коршунов, — но даже ему банк не позволит перевести больше, чем есть на счету. Если денег там не окажется, хан ничего не получит, и осада тут ни при чём.

— Дальше про доступ, — сказал я.

— Распорядиться счётом можно только со скрижали, а скрижаль у князя своя, — продолжил Коршунов. — Кодов он, по всему, не доверяет ни управляющему, ни родне, ни бумаге, а держит их в памяти. Лежит скрижаль в плоском чемоданчике, чемоданчик он от себя не отпускает ни днём, ни ночью, и другого пути к его деньгам во всей Астрахани нет. Только охрану дворца он после высадки усилил, караульных там вдвое против прежнего, и тихо войти туда будет непросто.

— Верно, — подытожил я. — Поэтому партию придётся разыграть в три хода. Чемоданчик забирают, добывают доступ и опустошают счёт, а до рассвета возвращают вещь на место.

На Раису с мужем я при этом посмотрел мельком, потому что объяснять им такую работу было незачем. Весной тем же макаром они вынули живого князя Мамлеева из охраняемого дворца и ушли, никого в доме не разбудив.

Вела поднял голову.

— Ваше Высочество, позвольте сразу, чтобы потом не вышло недоразумения, — сказал он, и вся куртуазность из его голоса ушла. О работе ибериец говорил сухо и коротко. — Кодов я не прочитаю. Чисел вещи не хранят. Я читаю не числа, а эмоции и движения. Ваш князь набирает свой код каждый раз одинаково, причём нервничая, потому что боится ошибиться, и вещь это движение помнит. Я его увижу и опишу вслух. В цифры его переведёт тот, кто будет сидеть рядом и записывать.

— Записывать буду я, — Раиса даже не повернула головы.

— Тогда мне понадобится свет, стол и час без чужих разговоров.

— Ночь у вас целиком, — ответил я. — Ни минутой больше: в начале шестого от ворот уходят лодки.

Возражать он не стал.

— Теперь о возврате, и это важнее самой кражи. Пустую казну князь должен обнаружить завтра перед самым расчётом, при кредиторах. Узнает раньше, и до полудня успеет поднять шум: свалит пропажу на банк, потребует розыска и выпросит у хана отсрочку. Отсрочка нам не нужна. Значит, до полудня его не должно насторожить ничто, и к утру чемоданчик должен стоять на своём месте, в том же положении, в каком его брали.

— А проводки? — спросил Буйносов-Ростовский. — Он же увидит, куда ушло.

— Он увидит один перевод, Афанасий Петрович, — отозвался Коршунов. — Со счёта князя всё уходит одной суммой в Восточный каганат, на имя человека, которого не существует. Дальше распоряжается уже мой человек: он следит за тем счётом и ждёт поступления, а как деньги придут, разведёт их по восемнадцати счетам, и ни один из них никуда не ведёт. Лихачёвой про них знать незачем, да и доступа к ним у неё всё равно не будет.

— В Каганат… — генерал поморщился.

— Там многие прячут, Афанасий Петрович. В Актау деньги приходят со всего региона, и приход туда не говорит ни о ком конкретном. Если князь назовёт Каганат, он назовёт воров вообще, а с воров вообще ни хан, ни аги ничего не возьмут.

Подумав, генерал задал второй вопрос, которого я от него и ждал.

— Не оставить ли там чужое имя? Пусть думает на Меровинга или на Хорезмийский султана.

— Нет. И это важнее всего прочего, поэтому объясню. Ложный след даст ему виноватого. С этим именем он выйдет завтра к хану и к агам и попросит отсрочки. В том зале заговорят уже не о неуплате, а о чужом вмешательстве в их войну. Обокраденный должник и разорившийся должник — не одно и то же: у первого деньги были и ещё могут найтись, у второго их нет и не предвидится. Первому дадут неделю на поиски, а второго бросят. Эта отсрочка лишит смысла всё, что мы сделаем этой ночью. Пусть ему будет не на кого сослаться. Тогда ему придётся убеждать кредиторов в своей честности, а верить ему они перестали в тот вечер, когда он назвал их трусами и отказался платить.

Хоакин коротко и недобро усмехнулся.

— В Бильбао я видел человека, которому нечем было подтвердить правду, Ваше Высочество. Его вдёрнули при мне. Ногами он дрыгал смешно, да не очень долго…

— Условия такие, — сказал я, и это было последнее, что им следовало услышать. — Ни князя, ни его охраны мы не трогаем и пальцем, и по городу не бьём вовсе. Аккуратно забираем деньги и уходим. Всё остальное с Вадбольским сделают те, кого он нанял.

Раиса шагнула вперёд и посмотрела на карту города.

— Как мы войдём? Барьер мне не пройти. Вы его взломаете, Ваше Высочество?

— Не потребуется. Войдёте воротами.

Я тронул пальцем место, где Кутум уходил под городскую стену.

— Две ночи подряд Астрахань выпускала оттуда лодки. Четыре, по шесть гребцов, без огней. Ходят смотреть, что мы делаем на воде, потому что со стен нашего берега им не видно. Мои наблюдатели считали их обе ночи: уходят перед полуночью, возвращаются под утро. И туда, и обратно для них поднимают решётку, а купол над воротами на это время разводят.

— Значит, обе дороги против них, — Раиса свела брови. — Внутрь, пока они выходят, наружу, пока возвращаются. Ни там, ни там за лодку не зацепишься.

— Верно, пойдёте сами. Другого пути ни внутрь, ни наружу у вас не будет.

Матвей за её плечом шевельнулся, и я понял, что он собирается сказать, раньше, чем он открыл рот.

— С нами пойдёт человек, который не умеет плавать, — выговорил метаморф. — Вела на мне.

Ибериец попытался возразить, что плавает он отменно, но его не слушали.

— На тебе, — согласился я.

Больше вопросов ко мне не возникло.

* * *

Вода в протоке была тёплой сверху и ледяной уже на глубине локтя, и за два часа ожидания Раиса перестала чувствовать пальцы.

Ворота открылись за час до полуночи. Решётку подняли не сразу, купол над ней развели полосой шириной метра в четыре, и лодки пошли наружу гуськом, четыре штуки, без огней и почти без плеска. Гребли в них хорошо и молчали, а на корме передней сидел человек, всю дорогу смотревший назад, на воду.

Правую руку Раиса держала над головой и вела тень по воде над собой. На воде удерживать тень труднее всего: течение постоянно меняло её очертания, и восстанавливать их приходилось каждую секунду. Матвей держался рядом, и обе руки у него занимал Вела. Плечи у метаморфа под мокрой рубахой набухли, между пальцами натянулась перепонка, а открывшиеся под челюстью жаберные щели позволяли ему дышать под водой столько, сколько понадобится. Испанца он нёс лицом вверх, ладонью зажимая ему рот, и над водой у того оставались только нос и глаза.

С башни на верёвке спустили фонарь и повели его вдоль бортов, разглядывая воду под каждой выходящей лодкой. В осаждённом городе смотрят и за тем, кто выходит, и придумал такую проверку человек, знавший, что враги способны на любые каверзы. Раиса свела тень плотнее и перестала дышать, нырнув поглубже. За ней последовал и Матвей с Хоакином. Свет прошёл у них над головами, неспособный до конца разогнать мрак, качнулся, вернулся и ушёл дальше.

Пропустив последнюю лодку, трое двинулись навстречу и вошли в ворота прежде, чем опустили решётку.

Вылезли они в дальнем углу порта, у старых соляных мостков, к которым с началом войны перестали причаливать суда. Откашлявшись у края мостков, Хоакин ровным голосом сообщил, что в Памплоне его возили на смертную казнь и то бережнее.

— Там хотя бы дорога была ровная, — добавил он. — И конвой разговаривал.

Матвей убрал жабры, вернул плечам прежние очертания и ничего не ответил, с лёгким раздражением покосившись на говорливого иностранца.

На мостках все трое переоделись в сухое, которое Крестовский протащил через протоку в промасленном свёртке на поясе. Одежду для города выбрали добротную, но неприметную, потому что в осаждённой Астрахани оборванец на улице привлекает больше внимания, чем господин.

До предрассветных лодок оставалось около шести часов.

Дворец, стоявший в верхней части города за собственной стеной, охраняли ровно так, как предупреждал Коршунов. Поднявшись в половине первого на крышу купеческого лабаза напротив, Раиса легла у самого гребня.

Искать князя по комнатам было бессмысленно. Вадбольский давно уже не ночевал дважды подряд в одной спальне, и какую он выберет сегодня, не знали с вечера ни слуги, ни, судя по всему, он сам. Ориентироваться следовало по расстановке охраны.

С крыши просматривались три крыльца и два ряда окон восточного крыла. Раиса отмечала, где внизу стоят парные посты, а где не стоит никого, где за шторами проносят фонарь и в каком окне свет не гасят вовсе. К часу ночи картина сошлась. Наверху горело одно окно, второе от угла, и под ним держали пост двое, а на всю западную половину дворца приходился один заспанный человек у крыльца.

Астраханский князь спал при свете, и Раиса знала об этой привычке. Пост под единственным освещённым окном подтверждал, что спальню она определила верно.

Окно спальни отпадало из-за тех двоих внизу. Внутрь они попали с крыши западной пристройки, через слуховое окно[1]; Хоакина Матвей поднял туда на плече. Вниз, на второй этаж, вела чёрная лестница, которой ночью не пользовался никто. Матвея Раиса оставила в коридоре, откуда просматривалась нужная дверь. К этой двери караульный наведывался вдвое чаще, чем к любой другой, и в промежутки между его обходами укладывалось всё, что Раиса могла успеть. Хоакина устроила этажом ниже, за столом в пустой буфетной, и оставила ему свечу.

Княжеская спальня встретила её светом. Под потолком горела лампа, вторая стояла на комоде, третья на полу у самой кровати.

Тень Раиса могла поднять из собственного резерва и положить куда угодно. Толку от этого здесь не было никакого. Чёрное пятно посреди освещённой комнаты заметнее живого человека: и проснувшийся князь, и заглянувший в дверь караульный увидели бы его первым. Приходилось собирать тени у плинтуса и за дверным косяком. Их едва хватало, чтобы скрыть её на восемь секунд, и любое резкое движение их рассыпало.

Человек, который боится темноты, обыкновенно от неё и мучается. Астраханский князь устроился так, что мучиться от его паранойи пришлось тенебромантке.

Чемоданчик стоял на низком столике в трёх метрах от двери, между кроватью и окном.

Эти три метра она прошла в два приёма, с остановкой у комода, и второй длился дольше первого. На полпути Вадбольский повернулся на бок и пошкрябал себе щеку, сонно чмокнув губами. Спал он тревожно и даже во сне держал вещь при себе.

Подняв чемоданчик обеими руками и не наклоняя его, Раиса запомнила то, что осталось под ним: матовый прямоугольный след на лаке, а у правого переднего угла засохший потёк воска. Обратно она шла в такт дыханию спящего: делала шаг, пока он выдыхал, и замирала на вдохе.

В буфетной Лихачёва вынула из чемоданчика скрижаль, и Хоакин, сняв перчатки, накрыл её ладонями.

— Тише, — попросил он через минуту. — Пожалуйста, тише. Их тут сотни.

Князь часто менял код, и скрижаль хранила следы множества разных движений. Отпечатки лежали слоями, как страницы в книге, и узнать среди них последний можно было только по свежести. Хоакин перебирал их вслепую, отбрасывая один за другим. Через двадцать минут у него пошла кровь из носа; вытерев её тыльной стороной ладони, он так и не открыл глаз.

— Первый… нет, старый. Табаком пахнет, а он бросил… Дальше. Большой палец сверху, три пальца снизу, крышку держит левой… Нажим короткий, короткий, длинный… пауза… она на него сердится, он оборачивается, это неделю назад…

— Хоакин. Мне нужен только последний.

— Ищу.

Нужный отпечаток Хоакин нашёл через сорок минут. Всё это время Раиса могла лишь ждать и записывать за ним. Она сидела напротив при свече, заносила на листки всё подряд, а потом вычёркивала половину. Цифры определялись не сразу. Хоакин называл, куда ложились пальцы и сколько длилась пауза, Раиса сверяла названное место с раскладкой знаков на скрижали и выписывала знак за знаком, а по паузам разделяла нажатия, иначе два одинаковых подряд слились бы в одно.

— Двенадцать знаков, — сказала она. — Три сомнительных.

— Значит, я хорош на три четверти, — отозвался Хоакин, не поднимая головы от стола. — В моём ремесле это зовётся безупречной репутацией.

Со второй попытки скрижаль открылась.

Кристаллический экран тускло засветился, на нём появились ровные строки мелких букв. Раиса редко пользовалась Эфирнетом и всегда прибегала к чужой помощи, поэтому нужный раздел нашла не сразу. Счетов у Вадбольского оказалось одиннадцать, два из них пустые. Объединив средства с девяти счетов в один перевод, она отправила всё разом в Актау, на номер, который дали ей с вечера. Дальнейшие переводы ложились на человека Коршунова.

В ожидании подтверждения она девять минут просидела неподвижно, глядя, как в углу экрана поворачивается и поворачивается тонкий синий кружок.

В четвёртом часу утра остаток на последнем счёте сменился нулём.

Хоакин оторвал голову от стола и посмотрел на экран.

— Никогда прежде не разорял княжество до завтрака, — сказал он. — Всю жизнь полагал, что для этого надо родиться князем.

После этого он уронил голову обратно на стол и больше не шевелился. Раиса уложила скрижаль в чемоданчик и пошла наверх, где Матвей продолжал следить за коридором.

В спальне всё оставалось по-прежнему. Князь спал, лампы горели. Ладонь его всё так же лежала у края кровати. Раиса поставила чемоданчик на столик, довернула его на четверть пальца и чуть подвинула, совместив края дна с запомненными отметинами.

Караул во дворце сменили в четыре, и новый часовой ходил по коридору чаще прежнего. Дважды они с Матвеем пережидали его в непроницаемом мраке стенной ниши, теряя драгоценные минуты.

За Хоакином они спустились в начале пятого и едва не попались.

Дверь буфетной стояла открытой, внутри горел чужой свет. За углями истопник ходил сюда каждое утро и никого застать не рассчитывал. Теперь он стоял посреди комнаты с лампой и пустым ведром и смотрел на незнакомца, сидевшего за столом над исписанными листками. Хоакин был бледен, под носом у него засохла кровь, а на рукаве виднелись бурые пятна.

Раиса с Матвеем остановились в темноте под лестницей, в двух шагах от двери.

Матвей перенёс вес на левую ногу.

Раиса взяла мужа за локоть. Она знала это движение и то, чем оно кончается: шею Матвей ломал тихо, и без её вмешательства истопнику оставалось жить полторы секунды. На миг Лихачёва и сама захотела того же, и знакомое облегчение поднялось у неё в груди тёплой волной.

Тело нашли бы ещё до рассвета, и во дворце начался бы обыск. Узнав, что в дом проник убийца, мнительный князь проверил бы свои ценности, а заодно и банковские счета. Он обнаружил бы пропажу за несколько часов до расчёта с кредиторами и успел бы попросить отсрочку, сославшись на ночное нападение. Тогда вся их работа рассыпалась бы как карточный домик. Убить старика было самым простым из всего, что они делали этой ночью, и единственным, чего они не могли себе позволить.

Локтя она не отпустила.

Хоакин к этой минуте уже говорил.

— Ради всего святого, любезнейший, не кричите, — произнёс он голосом человека, которому решительно нечего скрывать. — И лампу в лицо не суйте. У меня и без того в глазах двоится.

— Вы кто таков? — истопник ведра не опустил.

— Офицер, — Хоакин тронул собственный рукав, показывая добротную тёмную ткань. — Ратная компания «Железные псы». Роту вам знать незачем, — высокомерно добавил он. — Diablos, ну что за ночь!..

— Немец, стало быть.

— Немец, — с достоинством подтвердил Хоакин. — Qué desgracia. Вы бы видели, что делалось в соседнем коридоре полчаса назад.

— А чего делалось? — не сдержал любопытства слуга.

Дальше всё пошло само.

По словам Хоакина выходило, что в одном из коридоров высокопоставленный янычар из тех, что стоят на башне, прижал к стене девушку из прислуги и слова «нет» слышать не желал.

— Это к Машке, что ли полез? — истопник наконец поставил ведро. — Она вертихвостка, вечно задом вертит перед господами. Я ей сколько раз говорил вести себя скромнее.

— До неё самой, — обрадовался Хоакин. — Мария, да. Хотя, признаться, мне в ту минуту было не до имён.

Он сообщил, что вступился за красавицу и что янычар получил трёпку, которую будет вспоминать до конца службы.

Подняв лампу повыше, истопник молча оглядел его сверху донизу. Ростом ибериец был средний, телом жилистый, а о недавней драке говорила только засохшая под носом кровь.

— Вы, сударь, его⁈

— Я.

— Янычара?

— Янычара.

— Хм.

— Любезнейший, — Хоакин вздохнул и поднял правую руку ладонью кверху. — Ростом я и вправду не вышел. В остальном же…

Сведя пальцы и поведя ими в воздухе, он выговорил что-то длинное, гортанное и совершенно бессмысленное, глядя при этом в потолок с видом человека, который сейчас, к глубокому своему сожалению, что-нибудь подожжёт.

Истопник отступил на шаг и замахал свободной рукой.

— Не надо! Не надо, сударь, верю я, верю!

— Как вам будет угодно, — Хоакин опустил ладонь с явным сожалением.

В темноте под лестницей Матвей снова перенёс вес на правую ногу.

Разговор пошёл легче. Хоакин объяснил, что зашёл сюда перевести дух, потому что после драки его мутит, а ему ещё нужно доложить обо всём самому барону фон Редерну. Слова «el barón» он произнёс трижды и один раз добавил «madre de Dios». Ни одно из этих слов немецким не было. Истопник иностранных языков не знал и на слух их не различал, поэтому испанская божба сошла за немецкую без единой заминки.

— Вы посидите, сударь, — сказал он наконец. — Я вам водички принесу. Ишь как вам досталось. А Машке я завтра ещё раз всё выскажу.

— Скажите непременно, — согласился Хоакин.

Старик поднял ведро и пошёл за водой, а путь его лежал мимо лестницы. Раиса укрылась в тени под лестницей, а Матвей в мгновение ока обернулся тёмным котом. Истопник, проходя, покосился на него, шикнул и шага не сбавил.

Вернувшись, он поставил кружку на край стола, набрал углей и вышел, притворив за собой дверь бережно, чтобы не потревожить раненого героя.

Караулы во дворце удвоили и набрали в них людей, чьи семьи в городе на виду. Всех троих чуть не обнаружил старик с ведром, который никого не искал и ничего не охранял.

Хоакин отпил полкружки воды и приоткрыл дверь. Только теперь он почувствовал, как его трясёт.

— К тому, что меня убьют, я был готов с вечера, — сказал он в темноту под лестницей. — К тому, что мне принесут попить, готов не был.

Раиса собрала листки, а Матвей вернул себе человеческий облик. Через то же слуховое окно они выбрались на крышу пристройки. Вниз испанца он снёс сам, и всю дорогу до мостков тот не сказал ни слова, что было хуже любой его болтовни.

Лодки подошли к воротам в начале шестого. Раиса вывела тень на воду и держала её всё время, пока трое уходили наружу мимо входящих. Фонаря с башни на этот раз не опускали: над дельтой светало, и воду у ворот было видно без него, поэтому Лихачёвой пришлось особенно постараться, чтобы их не заметили.

В шестом часу утра трое поднялись на свой берег, в камышах, в двух километрах ниже плацдарма.

Астраханский князь в это время спал и видел сон, в котором огромный дракон заглядывал в окно его тронного зала. Правитель уже был готов вскочить, чтобы поразить его смертоносной магией, но обнаружил, что на троне он сидит в одном исподнем, а собравшиеся дворяне хохочут и тыкают в него пальцем.

Дворяне во сне смеялись преждевременно: до полудня оставалось ещё шесть часов.

[1] Слуховое окно — окно в кровле здания, предназначенное для естественного проветривания, освещения чердачных помещений, иногда — для выхода на крышу.