Лагерь разбили меньше суток назад и обжиться ещё не успели.

Спать Дементий в эту ночь не лёг. Днём он вёл караван-приманку, а вечером вспоминал тех, кого с разбитых судов не сняли; имён набралось двенадцать, и с большинством погибших он не был знаком лично, но заснуть после этого гвардеец не смог бы при всём желании. В первом часу лейтенант вышел из палатки посмотреть, как стоит охранение.

Начал он обход у реки и дальше шёл вдоль постов, забирая к скале.

Схему постов вечером изменили, и не из лишнего усердия: по лагерю прошёл приказ ждать ночью гостей из степи. Откуда это стало известно наверху, в приказе не объясняли, и Дементий не спрашивал: три года при государе отучили его удивляться таким вещам. Сказали ждать, значит будем ждать с «хлебом и солью».

Редкие костры горели низким пламенем. Секреты[1] выставили шагах в двухстах от костров, за пределами освещённого круга. Темнота скрывала наблюдателей, а оставшийся позади огонь не мешал их глазам привыкнуть к ней, поэтому они различали движение на подступах к лагерю. Да и человек, идущий в темноте к костру, смотрит на пламя и не различает тех, кто притаился в стороне, поэтому наблюдатели увидели бы противника первыми. У каждого секрета лежала сигнальная ракета, чтоб поднять по тревоге солдат на соответствующем участке.

Дозоры ходили парами, выбирая пути не по удобству. Их развели по балкам, по старому руслу и по кромке камыша, потому что только этими тремя путями к плацдарму можно было подойти пешком.

В приказе не говорилось лишь об одном: где именно пойдут степняки. Охранение растянулось на несколько километров, и посты усилили по всему периметру, но для плотного огня на участке прорыва требовалось перебросить туда резерв.

Над всем этим возвышалась скала.

Вблизи она переставала быть горой. Днём она висела над тесниной, и под ней просвечивало небо, а на равнину приземлиться она не могла вовсе: книзу камень сходился острыми гранями, как у перевёрнутой пирамиды. Поэтому государь вырыл под неё котлован по форме основания, и скала вошла в него так же точно, как ключ в замок. Породы из такой ямы вышло бы на гряду холмов, но наружу её почти не выносили: большую часть государь спрессовал в стенки котлована и уплотнил до твёрдости камня. Остаток уложили вокруг сплошным валом и врезали в него площадки для пулемётов и ступени для стрелков. Проходя мимо, лейтенант каждый раз задерживал на валу взгляд, поражаясь масштабам изменений рельефа. То, на что людям потребовались бы недели работы, один человек сделал за полчаса.

Над степью скала теперь поднималась метров на пять, вровень со вторым этажом. Наверх вели две каменные лестницы с пандусами, выведенные из тела самой горы той же рукой, и держали их три поста: вставшего на первую ступень видели с каждого, а подступы к лестницам простреливались с трёх сторон. Наверху разместились штаб, живая карта и шатёр государя, а рядом с ними, укрытая брезентом, ночевала тяжёлая техника. Загоняли её туда не для удобства: другого такого охраняемого места во всей армии не имелось.

Лейтенант поднял глаза к верхней кромке и продолжил обход.

Ракета ушла в небо со стороны камыша.

В её поднимающемся свете Дементий увидел то, чего в спящей степи быть не могло. По низине стелились фигуры в рост человека и ниже, крались ровно, не сбиваясь и не оглядываясь, и ни одна не несла огня. Камень их оболочек отсвечивал тускло, как мокрая галька. Позади духов держались всадники.

Бойцы, засевшие на скрытом посту, не стали медлить или окликать замеченную группу: людей туда и посадили ждать именно этого. Огонь из пулемёта открыли по ближайшим духам: их каменные тела прикрывали всадников. Первых трёх крупнокалиберные пули перемололи на подходе, и они осыпались щебнем, не дойдя до брустверов. Задние кинулись через обломки, стремительно сокращая дистанцию. Всадники били из-за духов с сёдел, короткими очередями, почти не целясь, чтобы прижать стрелков к земле, давая магическим существам приблизиться.

Тихо проскочить им не дали, и к обозу пришлось прорываться под огнём, стягивающихся со всех сторон подкреплений.

Резерв вышел навстречу степнякам, пока те ещё прорывались через первую линию обороны. Когда Дементий добежал до обоза, там уже горели штабеля ящиков и керосин в двух бочках, а дальше по ряду тлел брезент. Пироманты призвали огненных духов только здесь: на подходе их пламя выдало бы налётчиков. До этого отряд прикрывали каменные создания геомантов. Теперь между штабелями двигались пылающие фигуры, поджигая всё на своём пути. Одного из пиромантов осветило пламя призванного им духа, и стрелки на брустверах заметили и застрелили его. Двое обугленных солдат остались лежать у обгоревших ящиков.

Отход тоже стоил налётчикам потерь: на перестрелку времени они не тратили и поджечь всё намеченное не пытались, а разом развернулись и скрылись в темноте. Верхом за ними никто не пошёл: ночная степь была их домом.

Только теперь лейтенант сложил всё вместе. Сквозь линию эти люди прорывались, а не дрались за неё, а до ящиков добрались лишь затем, чтобы поджечь и уйти. Так действуют, пытаясь ослабить противника и лишить его припасов, а не для того, чтобы отомстить сгоряча.

Пленных этой ночью не взяли.

Огонь сбили минут за десять. Стоя у выгоревшего штабеля и считая людей по головам, лейтенант думал, что для первой ночи обошлись малой кровью. Потеряли лишь малую часть обоза, своих убитых оказалось всего несколько человек, а степняков полегло гораздо больше: их ждали и встретили сосредоточенным огнём с двух линий разом.

К обозу и к периметру стягивались все, кто в этот час не спал, и выглядело это единственно правильным.

О том, что тревога уводит людей от остальных постов, Дементий не подумал.

* * *

Непонятная суматоха в лагере оказалась на руку Шакиру Бабаджанову по прозвищу Пасечник. К поджогу обоза в дальнем конце лагеря он отношения не имел, и кто его устроил, ему было безразлично. Важным оказалось то, что внимание значительной части людей, прежде крутившихся возле скалы, на которой устроился штаб, переключилось именно туда. Проводив взглядом последних, Пасечник тронул за плечо Нурлана.

За каменными стенами Астрахани лежали предместья, и жили в них люди, у которых война отняла работу в первый же день. Подход армии они увидели с крыш, а к полудню потянулись к лагерю наниматься. Брали в тот день кого попало, потому что рук не хватало ни обозу, ни маркитантам, и четверо чужих вошли внутрь вместе с этой толпой. Двоих записали возчиками, одного водовозом, а четвёртый, пристав к маркитантам, с полудня таскал ящики. За полдня они изучили чужой распорядок, а их лица среди сотен новых работников ещё никому не примелькались. Пасечник успел узнать, когда меняют караулы, куда носят воду и в какой час у котлов толкотня.

Магии никто из четверых не применял. Ни один не имел дара и ни разу об этом не пожалел: они пользовались лишь алхимией, которую маги не чувствовали. В лагере высматривали чужаков, но легче всего было обнаружить мага: его выдавал собственный дар. Дара за этими четверыми не числилось, и потому магические заслоны их пропустили в запретную часть лагеря.

Пришли эти четверо не за деньги астраханского князя и говорить с ним не собирались вовсе. Хасана Юсуфова, прозванного в Восточном каганате Волкодавом, убили в его собственном форте, Алтынкалу разнесли до основания, а бумаги его ушли вместе с победителем. Верхушка Каганата такого вмешательства в собственные дела не забыли и не простила, и отправила своих людей отомстить.

С вечера каждый принял двойную дозу Чёрной зыби, как перед всяким делом. Та действовала не сразу, зато долго. Она снимала сначала боль, а следом усталость и давала ощущение ровного лёгкого азарта, ради которого её и покупали в Содружестве за дурные деньги. Ночь под ней растягивалась вчетверо: с момента пуска ракеты прошло минут пять, и Пасечник знал, что прожил их как двадцать. Тело просило работы, руки не дрожали.

А вот того, что вместе с болью притупилась осторожность, он не замечал. Мимо кухонных навесов он прошёл открыто, не пригибаясь, и то, что его могли увидеть, не показалось ему важным.

Скала стояла в полутора сотнях шагов.

Днём, издали, он принял её за гору и ошибся. Поставлена она была остриём вниз и сидела в яме, вырытой точно по ней, а наверх с земли уходили лестницы, которых на голом камне быть не могло. Как такое сделано, Пасечник не знал и знать не хотел. Всю жизнь он имел дело с порошками, с посредниками и с людьми, которых можно купить, а магию встречал лишь тогда, когда она ломала чужие расчёты, и близко к ней не подходил ни разу.

— Того, кто такое сделал, не возьмёт никакой яд, — мрачно выговорил Нурлан, не отрывая глаз от кромки.

— Яд берёт всех, — отрезал Пасечник.

Дальше они разошлись парами. Сам он с Нурланом пошёл к скале, а вторая пара свернула к лазарету, чтобы заняться целителями. Сделать это следовало раньше, чем начнётся нападение наверху, чтобы отравленного Великого князя некому было спасать.

Подниматься по лестницам Пасечник не собирался: охранение там оставалось в полном составе, и стрельба в другой части лагеря не заставила ни одного бойца покинуть свой пост. Поэтому ещё днём он присмотрел боковую грань скалы.

Над ними на пять метров уходила вверх не просто отвесная, а нависающая каменная стена. На таком склоне почти невозможно было удерживать ноги на опоре, и весь вес приходился на руки. Выступов, за которые можно было ухватиться, оказалось крайне мало. Половина крошилась под пальцами, а острые края остальных резали ладони.

Альпинистского снаряжения у них не нашлось, поскольку никто не предполагал подобное препятствие, да и если бы они даже захватили скальные крючья и шлямбуры, использовать их всё равно не получилось бы. Звон привлёк бы часовых на ближайших постах. Пасечник дал Нурлану встать себе на плечо и приподнял его, помогая дотянуться до ближайшего выступа, затем полез следом. Оба молча подтягивались и осторожно переставляли ноги, нащупывая подошвами рассыпающуюся опору.

Трезвый одолел бы эти пять метров медленно и с шумом. Пасечник прошёл их без единой остановки, пальцы держали крепко, а сорваться он не боялся вовсе.

Через край они перебрались на том участке между двумя постами, куда не смотрел ни один часовой. Участок этот высмотрели ещё засветло, считая, в какую сторону и как часто оборачиваются караульные.

Снизу ударили выстрелы.

Палили у лазарета, и долго, а этого в их расчёте не было. Что там пошло не так, Пасечник со скалы разглядеть не мог и вмешаться уже не успевал.

Стрельба внизу оборвалась так же резко, как началась. По лагерю разнеслись крики, побежали люди с фонарями. Пасечник понял, что времени у него больше нет.

* * *

Четверо охраняли шатёр Великого князя снаружи, как и всякую ночь: Гаврила с подветренной стороны, Евсей у полога, Михаил и Ярослав по дальним углам.

Внутрь не заходил никто. После суток боя и дуэли с Архимагистрами государь лёг во втором часу. Вечерний доклад он принимал не поднимаясь с табурета, целителя пустил к себе только под конец. Теперь он спал, тяжело похрапывая.

Сквозь шум ветра и крики в лагере Гаврила уловил сухой шелест разрезаемой парусины. Он замер, прислушиваясь к тому, что происходило у задней стенки шатра. Там скрипнула по камню подошва, послышалось сдерживаемое дыхание. После улучшений Зарецкого он различал даже короткие вдохи. Потянуло чем-то сладковатым, и гвардеец втянул воздух носом, пытаясь распознать незнакомый запах. В шатёр пробирались чужие.

Через полог он влетел, когда один из них ещё протискивался в прореху.

Всё решилось в трёх шагах от постели, где спал государь. Разбудил его шум, а не чужая рука, и это Гаврила запомнил особенно ясно.

Тому, кто оказался ближе, гвардеец сломал руку в локте, не услышав от него ни звука. Второй уже наклонялся к постели, и Гаврила видел, как Великий князь формирует на кончике ладони стальной шип, но Михаил успел свалить нападающего, с шумом перебросив того через плечо.

Краем глаза Гаврила увидел, как Михаил наклонился, вдавив колено в грудь противника, а тот словно бы что-то сдул с ладони в его сторону.

Михаил хватки не ослабил, вбив лоб в чужую переносицу. Сломанный к чертям нос должен был успокоить убийцу, но на боль нападавшие не реагировали вовсе, поэтому Евсей с Ярославом навалились на него с двух сторон, выкручивая руки, пока тот не перестал дёргаться.

Михаил доложил Великому князю, что «взял паскуду живым, только поглядите какой живчик», и только после этого сел на землю. На вопрос, цел ли сам, он ответил, что цел.

Государь вышел наружу в незашнурованной рубахе и с непокрытой головой.

Обоих пленных выволокли на свет следом. Присев над старшим, Великий князь отвернул ему рукав, посмотрел на кисть и на кожу под глазами, потом сказал:

— Почерк узнаю. С таким я столкнулся однажды в Москве, и так работают лишь в одном месте на свете.

Не поднимаясь, он назвал ещё одну улику.

— И Чёрная зыбь при них. Это тоже их отрава.

Договорил он уже стоя, негромко, себе под нос.

— Значит, не Вадбольский и не герцоги. Третья сторона со счётом за Алтынкалу.

— Вы уверены, Прохор Игнатьевич? — аккуратно поинтересовался Гаврила.

— Сто процентов. Сражений с такими мерзавцами не бывает: в поле они не выйдут ни завтра, ни через месяц. Но давай убедимся…

Князь спросил, кто именно их послал, и от его голоса Гаврила невольно выпрямил спину. Он знал эти интонации: стоило их услышать, и хотелось вытянуться в струнку, немедленно исполнив всё, что велят. Пленные тоже расправили плечи, глядя на государя снизу вверх. Отвечали они торопливо, перебивая друг друга, пока он не приказал говорить по очереди. Нескольких вопросов хватило, чтобы оба назвали имена заказчиков.

Коршунова государь поднял с постели звонком по магофону прямо при гвардейцах и поставил ему новую задачу.

— Эх, не всех их тогда передавали, — буркнул Михаил.

Голос у него был обычный, и Гаврила наконец позволил себе выдохнуть. Только теперь он почувствовал, как сильно колотится сердце.

Михаил хотел отступить, но вдруг покачнулся и ухватился за его плечо. Гаврила обнял товарища поперёк спины.

— Ты чего, Миш?

Тот посмотрел на него с недоумением и сглотнул. Пальцы на плече сжались так, что стало больно.

— Сейчас пройдёт.

Последнее слово он выговорил с трудом. Попытался вдохнуть, задрав подбородок, и колени у него подогнулись. Гаврила едва успел опуститься вместе с ним.

Государь оказался рядом, увидел лицо Михаила и повернулся к пологу.

— Целителя! Живо, мать вашу!!

Вдалеке затопали сапоги. Государь стащил с постели подушку и подсунул Михаилу под голову. Тот следил за ним глазами и всё пытался что-то сказать.

— Лежи, — сказал государь. — Помощь уже идёт.

Евсей с Ярославом опустились с другой стороны. Гаврила расстегнул товарищу ворот. Михаил судорожно втягивал воздух, и с каждым вдохом пальцы на руке Гаврилы сжимались крепче.

— Что тебе твоя красотка ответила на последнее сообщение? — неестественно бодро выдал Гаврила, старательно растягивая улыбку на лице. — Миш, дуболомы-то в Африке нужны или своих хватает?

Товарищ ответил ему слабой улыбкой.

Здоровенный гвардеец вдохнул глубже, прикрыл глаза.

— Вот так, — сипло произнёс государь. — Дыши. Давай-давай.

Через несколько мгновений хрип стих.

Гаврила наклонился к нему, стараясь поймать взгляд.

Вбежавший целитель упал перед ним на колени. Гавриле пришлось подвинуться, чтобы дать ему место, но руку товарища он удержал. Целитель прижал ладони к груди Михаила и попытался лечить.

Гаврила ждал следующего вдоха, глядя на расстёгнутый ворот. Уже сам набрал воздуха, когда заметил, что грудь товарища остаётся неподвижной.

— Не дышит, — зачем-то констатировал очевидное молодой гвардеец, словно остальные этого не видели, чувствуя холод в груди.

Целитель молча продолжал работать. Государь стоял над телохранителем на коленях и смотрел ему в лицо. Гаврила чувствовал, как в его ладони разжимаются чужие пальцы.

Когда целитель наконец отнял руки, государь рявкнул:

— Приказа останавливаться не было!

Ответ прозвучал тихо, но Гаврила расслышал каждое слово.

— Он умер, государь. Простите, я не успел…

Михаил лежал у него на коленях, ещё тёплый. Гаврила осторожно поправил ему голову, чтобы шея не была вывернута, и только после этого понял, что делает. Он согнулся над товарищем, крепко зажмурившись.

Гаврила вспомнил про ладонь. Вспомнил выдох того убийцы. Отрава их действовала так, что её воздействие замечали слишком поздно.

Евсей продолжал поддерживать Михаила за плечо. Ярослав у полога часто заморгал и стиснул зубы; по щеке у него скатилась слеза, которую он даже не попытался стереть.

Государь положил ладонь Михаилу на лоб и остался сидеть рядом.

Потом он поднялся одним плавным движением.

В его руке начала формироваться длинная рукоять, над которой разросся тяжёлый боёк двуручного молота. Князь обхватил рукоять второй ладонью. Обе руки подрагивали. Смотрел он на двух связанных людей у полога шатра.

Гаврила понимал, что ему хочется сделать. Самому хотелось схватить этот молот и бить, пока хватит сил. Он смотрел на убийц поверх тела Михаила и ждал первого удара.

Князь шагнул к ним, но остановился. На скулах выступили желваки, пальцы до белизны стиснули рукоять. Несколько долгих секунд он стоял неподвижно, затем закрыл глаза и с трудом, прерывисто выдохнул. Когда он снова посмотрел на пленных, молот в его руках начал менять форму. Массивный боёк сузился и вытянулся в клинок, рукоять укоротилась.

Ярослав отступил. Князь сделал два быстрых укола, по одному в голову каждому, и оба убийцы уставились на звёздное небо остекленевшим взглядом.

Гаврила посмотрел на меч, потом на лицо государя. Только теперь он понял, какого усилия стоила тому эта быстрая смерть. Милости они получили больше, чем заслуживали.

Видя своего господина вблизи в худшую его ночь, молодой гвардеец не нашёл в нём ни растерянности, ни ярости. Тот смотрел, слушал, прикасался то к одной вещи, то к другой, и от такого спокойствия гвардейцу стало страшнее, чем от любого крика.

Хоронить Михаила в этом краю государь запретил. Криоманты в лагере имелись, и тело унесли на ледник дожидаться отправки домой. Имя гвардейца должны были высечь на стеле в Угрюме, рядом с именами всех, кто погиб с той поры, как Угрюмиха была маленькой деревней.

К леднику государь пришёл сам, ещё затемно.

Над Михаилом он простоял долго и молча, а Гаврила ждал позади и смотрел. Лицо у князя не дрогнуло ни разу. Он снял перчатку, положил ладонь мёртвому на лоб и всё не убирал её. Пол под сапогами князя покрылся мелкой сеткой трещин, которая протянулась до самых стен. Руку князь убрал, выпрямился и вышел, не взглянув ни на кого.

Гаврила остался стоять на треснувшем полу и понял, что за эту ночь с кого-то спросят. Тот, кто сейчас ждал отчёта на другом краю Каспийского моря горько пожалеет о содеянном.

Вещи Михаила Гаврила собирал сам, и вещей тех вышло на один мешок. Рубахи ему шили отдельно, в строю он стоял головой выше всех, а унести всё, что от него осталось, мог и подросток. Кроме бритвы, ложки и трёх писем из Анфимовки в мешке лежала сложенная вчетверо бумажка с номером магофона, записанным чужим изящным почерком.

Номер принадлежал так поразившей его в Детройте Амаре Диалло. Из-за неё Михаила подначивали всей гвардией с прошлого лета. Он регулярно переписывался с поразившей его африканкой и говорил, что у них будут самые сильные дети на свете. Гаврила обычно советовал сначала добиться, чтобы она согласилась хотя бы на одно свидание. Они смеялись, но он давно уже представлял, как Михаил привезёт знакомиться жену, как будет совать каждому в руки своего первенца и требовать, чтобы держали осторожнее. Теперь он сидел над мешком его вещей и никак не мог сложить маленькую бумажку по старым сгибам. Пришлось отложить её и закрыть лицо руками.

На плацдарме о покушении на государя к рассвету знали два десятка человек.

В Астрахани не знал никто.

* * *

Утро я встретил наверху, у постамента, созданного Живой картографией, и первым делом посмотрел не на город, а на свои линии.

Армия окапывалась со вчерашнего дня, а батареи Грановского откатывались назад, за каменную гряду: оттуда они доставали город, а естественное препятствие укрывало их от прямого обстрела. Остановив накануне преследование, я держал тот же рубеж и стрелять по городу по-прежнему запрещал. Мне нужна была Астрахань с целым портом и живыми жителями, а не груда щебня.

Доклад о ночных делах принесли к рассвету. Он уместился на одном листе. Одну из десяти строк занимало знакомое мне имя.

Тех двоих, что крались к лазарету, остановил не маг и не оцепление. У входа стоял часовой из тех, кого провели через алхимию Зарецкого, и обоняние ему досталось тоньше собачьего. Тревогу он поднял, почуяв запах: от подходивших несло чёрной зыбью. Снадобье, придавшее им сил для нападения, их же и выдало. Отравители успели убить двоих обычных солдат у дверей, но до палаток с ранеными и целителями не добрались, потому что тот самый гвардеец прикончил обоих чужаков.

Ярость поднялась сразу, захотелось немедленно ударить в ответ. Я решил выждать, но прощать ничего не собирался. Добраться до заказчиков сейчас я не мог. Обоз ночью жгли одни, в шатёр лезли другие, и валить их в общую кучу не следовало.

Однако один приказ я всё же отдал, велев выгнать за пределы лагеря всех маркитантов и прочих посторонних, кроме тех, кто прибыл вместе с армией изначально, а также провести перекличку, арестовав чужаков. Каждого выдворяемого поручил предупредить, что отныне приближаться к лагерю запрещено. Охранение получило приказ открывать огонь по любому, кто нарушит запрет.

Родион вышел на связь из Угрюма сам и докладывал по двум делам сразу.

— По вашему эфироманту пусто, Ваше Высочество, — начал он с худшего. — Ни в списках нанятых, ни в портовых бумагах такого человека нет. Возможно, его наняли в обход обычного порядка, а это уже кое-что.

— По ночным гостям есть что?

— Начал. Дело это не быстрое, но будьте уверены, всё-всё раскопаю по их хозяевам, тогда с ними и поговорим.

— Хорошо. Не медли.

Где-то в городе сидел человек, способный сбить чужую магию с километра, а второго своего выстрела он ещё не сделал. В лагерь проникли люди другого противника, которому для убийства совершенно не требовались полки. Уже одна такая угроза требовала осторожности, а две заставляли менять привычки, поэтому весь лагерь был в состоянии повышенной боевой готовности.

Осаду мы с Афанасием Петровичем свели к задаче снабжения, а не к задаче штурма. Генерал внимательно слушал мои соображения, периодически делясь собственными.

Запертый в городе батальон фон Редерна целиком зависел от поставок из Берлина. Патроны, снаряды, консервы и лекарства доставляли порталом в Баку, затем везли судами через Каспий и вверх по Волге. Река со вчерашнего дня была нашей от Астрахани до самой дельты. Ни один ящик в город больше не поступал. Запасы за стенами с этого утра только убывали, и считать барон умел не хуже нас.

— Времени у него меньше, чем у астраханского князя, — Буйносов-Ростовский провёл ногтем по кромке карты. — Князь хотя бы сидит дома, а этот в гостях.

— Дома у князя запасы тоже не бесконечны, — я повёл пальцем по кольцу предместий. — Город кормится с реки, а теперь это делать гораздо труднее, если не сказать невозможно.

Кольцо замыкалось от протоки до протоки, батареи вставали на выбранных с утра местах, и каждый новый день осады обходился противнику дороже, чем мне.

Оставалось выяснить, что у них сломается первым.

К одиннадцати часам утра из степи вернулся злой Скальд.

Опустился он не на плечо, а на край каменного постамента, отряхнулся, зацепив крылом чей-то планшет, и высыпал на меня все обиды, накопленные за ночь.

«Ты хоть представляешь себе, что такое ночь в степи? — голос в голове звучал так, будто птицу продержали на цепи в погребе. — Ветер с четырёх сторон, роса, и ни одного дерева на сорок километров. Я просидел всю ночь на войлочном куполе, поджав лапы, и слушал, как подо мной храпят люди, которые больше всего на свете мечтают тебя прикончить. А потом рассвело, и обратная дорога через полстепи — это тебе не перелёт с крыши на крышу».

Не драматизируй. Их армия стоит не так уж далеко. И орешки ты свои получишь.

«Крупные?»

Крупные, солёные, полный мешок. Забирай весь.

Ворон замолчал.

Торговаться он собирался всю дорогу, а я лишил его такого удовольствия одной фразой. Скальд переступил по камню, покосился на меня одним глазом и выпрашивать больше не стал: день был не тот, и птица это чувствовала.

«Сидел я не у костров, — уточнил Скальд, и в голосе прибавилось важности. — У костров чужие слова пересказывают, а я слушал того, кто отдаёт приказы. Хана, то бишь».

Про сам ночной выход я знал ещё до темноты, и для этого понимать казахскую речь не понадобилось: сотни седлали коней и собирали с собой магов на глазах у Скальда, а одной этой картинки хватило, чтобы я заранее предупредил охранение о налёте. Со словами вышло иначе.

Говорил хан со своими, а казахского я не знаю ни слова. Скальд запомнил сказанное и повторил мне слово в слово, чужими звуками, сам не понимая в них ничего. На русский нам это переводил уже артефакт из тех, что мы использовали в Детройте. Задержки артефакт не давал и смысла не менял, так что ни одного искажения перевод в услышанное не внёс.

Сказано было коротко: дальше либо астраханский князь платит, либо хан возьмёт своё сам.

Степной правитель объявил решение, но не назвал ни суммы долга, ни срока платежа и не объяснил, что сделает, если денег не получит. Без этих подробностей спланировать операцию было нельзя.

Ворон слышал только один разговор, а подробности могли обсуждать в тот вечер и в других местах. Поэтому общей картины у меня по-прежнему не имелось.

Зато слабое место в союзе моих противников я увидел сразу.

Регулярную армию приходится разбивать в поле, потому что держится она не на жалованье, а на присяге. Наёмная коалиция устроена наоборот. Эти люди служат, пока им платят, и, чтобы их войско начало расходиться, довольно одного невыплаченного жалованья. До этого Вадбольский однажды уже довёл дело сам, иначе хану не о чем было бы говорить со своими сотниками.

Коршунова я вновь вызвал по магофону и задачу дал сразу. Тот, пожалуй, уже вздрагивает от моих звонков.

— Третья задача за неполные сутки, Родион, и самая большая. Мне нужно знать о денежных делах всех, кто сейчас воюет за Астрахань. Кому заплачено и кому нет, сколько обещано и на какой день, кто чем недоволен, кто с кем уже успел поссориться.

— С какого конца тянуть?

— Начни с янычарских кошей. Их четыре, и наёмники наверняка интересуются, сколько получают соседи. Если одним платят исправно, а другим задерживают, обделённые найдут что сказать о нанимателе.

— А прежние две?

— Обе остаются за тобой. Эфиромант и каспийский след никуда не делись.

— Многовато на одну контору, Ваше Высочество, — в голосе не было ни капли жалобы. — Ну да порт в осаждённом городе — самое болтливое место на свете, а свои люди там у меня есть.

В том же разговоре со своими нуками хан сказал ещё кое-что, и это было важнее всего остального.

Штабных я собрал у карты в первом часу пополудни. Дождавшись Грановского, показал на теснину.

— Прошлой ночью Абулхаир объявил сотникам, что теперь они воюют за право похоронить своих. По их вере павший должен вернуться домой, чтобы стать духом-защитником своего рода. Пока тела у нас, хан может требовать продолжения войны даже от тех, кому давно надоело служить Вадбольскому без денег.

Грановский посмотрел на карту и азартно воскликнул:

— Поэтому им придётся сюда лезть. Там-то мы их и накроем!

— Придётся, и люди у него найдутся, но поступим мы иначе. Завтра отдадим их хану.

Полковник удивлённо поднял на меня глаза.

— В обмен на прекращение налётов?

— Без условий.

Если для возвращения убитых нужно ещё раз пойти под наши орудия, роды всё равно дадут ему воинов. Я хочу убрать эту причину. Пусть заберут павших и решают, стоит ли терять следующих ради князя, который им задолжал.

— Не факт, что они одумаются, Ваше Высочество, — осторожно заметил Буйносов-Ростовский.

— Чем меньше собственных причин воевать останется у союзников Вадбольского, тем больше будет зависеть от денег, которых он им не даёт.

Генерал помолчал.

— Тогда почему не потребовать хотя бы оставить обозы в покое? За эти тела хан заплатит приличную цену.

— Заплатит и будет считать, что мы рассчитались. Я хочу, чтобы он получил их по моей воле и ничего за это не отдал. Для семисот семей это возможность похоронить своих и сохранить будущих защитников. Хану придётся объяснить им, почему после этого следует снова идти убивать моих людей.

— Скажет, что вы испугались новых налётов.

— После вчерашнего разгрома ему будет трудно в этом убедить даже собственных сотников. Берег наш, вытеснить нас он уже попробовал. Люди увидят, что мы сами вернули то, чего они не смогли забрать силой.

Я убрал руку с карты.

— Ухода хана завтра я вам не обещаю, но сейчас его удерживают здесь и долг перед родами, и деньги нанимателя. Первое я ему помогу исполнить. За вторым пусть обращается в Астрахань. Если из-за этого ему станет труднее собирать людей для войны с нами, решение уже оправдается.

Грановский кивнул и придвинул карту ближе.

— Где передаём?

Я указал место перед нашими позициями, у выхода из теснины.

— Здесь. Двух геомантов отправим сегодня, пусть снимут почву и помогут извлечь тела. К завтрашнему полудню перенесём их сюда. Людей хана встречать перед охранением, проверять и пропускать без оружия только к месту передачи. Дать забрать павших и уйти. На этом участке огня не открывать, пока соблюдают порядок. Остальные посты и резервы несут службу как обычно.

— Хана предупредите о границах?

— О месте, времени и порядке. Всё остальное он поймёт сам.

Я обвёл взглядом собравшихся.

— И ещё прошу вас запомнить: мы враги, а не монстры. Пока они воюют с нами, мы будем их убивать. Но отказывать семьям в погребении убитых только потому, что можем, я не позволю.

Вместо парламентёра под белым флагом в степь я послал одного из молодых степняков, взятых живым во время высадки. Целители подлатали пленного, после чего мы вернули ему коня и отпустили в степь без оружия, без выкупа и без провожатых. Послание хану я заставил его повторить трижды. Пленный, вернувшийся домой целым и накормленным, скажет о том, кто его отпустил, больше любого посланца с бумагой.

Смотрел я ему вслед, пока он не пропал в мареве.

Хан высказал свои требования прошлой ночью. В астраханском дворце о них ещё не знали, а я уже действовал.

В эту ночь вылазки не случилось. Похоже, послание заставило хана задуматься.

Небо загорелось после полуночи.

Разбудило меня не оно, а земля. Снизу пришла долгая мелкая дрожь, какую вызывает проезжающий обоз. Геомант слышит в ней другое. Камень под Горным троном дрогнул весь разом, от берега до гряды. По глубинным пластам до нас докатился отголосок далёкого сотрясения, и я чувствовал, сколько породы пришло в движение далеко за пределами моего дара.

Дельта отозвалась раньше людей. По протокам прошла рябь поперёк течения, и камыш качнулся сплошной полосой до самого горизонта. Лошади на коновязях подняли головы разом, все до одной.

Наружу я вышел уже зная, что увижу нечто необычное.

Небо на северо-востоке сияло красным.

Так не светили ни пламя за горизонтом, ни сухая гроза. Сама верхняя половина неба светилась ровно и без мерцания, густым багрянцем раскалённого железа, только что вынутого из горна. Свет растянулся широкой полосой над горизонтом, и сквозь него не было видно ни одной звезды.

Темнота отступила. Лагерь стал виден без единой лампы: брустверы, штабеля, танковые башни, лица часовых на постах. По земле легли длинные тени от зарева, направленные иначе, чем лунные. Всё вокруг окрасилось в багровый цвет, вплоть до моих собственных рук.

Звука при этом не было никакого. Молчала вся степь до горизонта, и тишина эта пугала сильнее света.

Зарево держалось четверть часа. Я успел одеться, дойти до края скалы и постоять там, глядя на северо-восток, но в Астрахани точно так же бойцы на стенах потрясённо взирали наверх, задрав головы.

Лагерь проснулся не весь. Пехота на брустверах приняла зарево за грозу и вернулась к работе, а вот маги вышли все до единого и стояли молча, наблюдая за чудным зрелищем, потому что почувствовали то же, что и я, только слабее.

Генерал спросил, что это. Ответить мне было нечем. Направление я снял — северо-восток, и с изрядной точностью, потому что дрожь пришла по камню, а камень не врёт. Вес прикинул тоже, и от этого счёта мне стало нехорошо: так дёргают землю не на километр и не на сотню, а на две тысячи. Дальше начиналась степь, за ней Сибирь.

Кто это сделал, зачем и по кому, я не знал.

Прежде меня не раз ставили в тупик, и всякий раз я мог хотя бы назвать, что именно вижу. В эту ночь мне не давалось и это.

Свет погас разом. Небо снова потемнело, проступили звёзды, и в вышине не осталось даже дыма.

[1] Секрет (воен.) — скрытый наблюдательный пост, сторожевой патруль.