Хильдегунст Второй сделал короткую передышку, хотя сияние его глаза теперь, казалось, достигло такой силы, какой я ещё никогда не видел у книжнеца. Это было почти пугающе. Затем он продолжил:

«Одновременно с новой гибкостью ума мои привычки одиночки, кажется, начали ослабевать, — продолжал Натавиел. — Во мне рос интерес к обмену мыслями. Не всё, что можно узнать, написано в книгах. К тому же в моём тесном черепе возникло мучительное избыточное давление, как в клокочущей кастрюле с заклинившей крышкой. Потребность высказаться — пожалуй, так это и называется. Я стал общительным. Мне хотелось общаться. Поэтому я заболтал каждого своего гостя с головы до ног и лишь потом отпускал — вот это было ново! И имело последствия. Потому что со временем пошёл слух, что на Ормовом болоте обитает вовсе не злобный дракон, пожирающий всё живое. Ф-ф-ф… О нет! А удивительно культурная и толковая гигантская ящерица, с которой можно чудесно побеседовать. Она не только внимательно слушает, но и сама может многое поведать. Да у неё ещё и поистине сенсационные энциклопедические познания. И она щедро и великодушно ими делится. С-с-с…

Вскоре сюда стало приходить всё больше смельчаков и любопытных. Сначала, понятно, обычные искатели приключений и золотоискатели, люди, которым жизнь не мила, и прочие безумцы. Но затем всё больше людей, свободных от алчности, — если не считать любопытства и жажды знаний, единственных приемлемых форм ненасытности. А под конец — учёные и прочие образованные люди с серьёзным интересом. Вплоть до специалистов: криптозоологов и пещерных биологов, книгохимиков и библиософов. Беседы становились оживлённее, темы — сложнее и специальнее, учёные степени посетителей — всё внушительнее. По части общей эрудиции я с большинством запросто мог тягаться, а многих даже превосходил на целую башню. Я сам снова и снова больше всех удивлялся тому, сколько всего во мне таится. Хотел я того или нет, я стал медиумом, игольным ушком для духов минувших времён и исчезнувших культур. Я обладал специальными знаниями в самых различных областях. Знаниями, отчасти давно развеянными, из самых отдалённых сфер. Лишь много позже я понял, что это Орм говорил из меня».

Дракон снова опустил ко мне голову и понизил голос, словно хотел сообщить нечто очень доверительное. «А если Орм однажды не говорил из меня — что вполне случалось, — то было умнее вообще ничего не говорить, чем подыскивать слова и нести чепуху. Понимаешь? Молчание порой и впрямь золото. Вскоре в подобных случаях острого ормозапора я стал напускать на себя загадочную неразговорчивость. И поддерживал беседы односложной задумчивостью. Знаешь ли ты, что четырьмя простыми полуфразами можно справиться даже с самой сложной дискуссией? Вот эти фразы: во-первых, „М-м-м, да…“ Во-вторых, „М-м-м, нет…“ В-третьих, „М-м-м, ха-ха-ха…“ И в-четвёртых, „М-м-м… над этим мне ещё надо подумать…“

Натавиел вновь одарил меня своей бесстыжей драконьей ухмылкой. «Больше ничего и не нужно, поверь мне! Большинству гуманитариев всё равно куда больше нравится слушать собственное бормотание. Очень важно, чтобы каждый раз это „м-м-м…“ звучало как можно более задумчиво. Ф-ф-ф… Так я мало-помалу приобрёл славу всеведущего оракула. Чудесного существа, выдающегося и ростом, и знаниями, которое располагает ответами на все вопросы. Лично не познакомиться со мной считалось постыдным пробелом в образовании и общественным изъяном, особенно если ты принадлежал к ведущим фигурам катакомб. Тогда можно было прослыть неосведомлённым, плохо советованным и отсталым. А этого едва ли кто-нибудь может себе позволить, даже деспот не захочет, чтобы о нём такое говорили. Это было как докторская степень или профессорское звание. Ты рос в общем уважении, если решал проблему с моей помощью. А моя собственная репутация от этого тоже росла автоматически. На встрече с оракулом никто не мог проиграть. Я стал достопримечательностью номер один в катакомбах, опередив даже книгопоезд Ржавых Гномов. А болото превратилось в самое модное место паломничества лабиринтов. Здесь так и кишели люди. Сегодня, оглядываясь вокруг, в это едва верится». Натавиел бросил тоскливый взгляд на окутанный туманом пейзаж, из которого торчали лишь вялые растения, редкие поросшие мхом сталагмиты и торфоогуречные деревья.

«Могущественные книжные князья и пресловутые книжные пираты являлись сюда за моим советом. Можешь себе представить, что вон там стоял Желтушный Илан Урефф с ведром, полным бриллиантов? Чтобы спросить меня, как ему выпихнуть за борт своего интригана министра юстиции? Они советовались со мной главным образом о политике, но нередко и о делах самых личных. В ответах мне, кстати, помогал не только Орм, но и мой жизненный опыт. Я исходил вдоль и поперёк как скудно освещённые пещеры Подземного мира, так и залитые солнцем просторы Верхнего мира. Я даже путешествовал в воздушном пространстве над замонийским континентом. Я знал, как выглядят луна, облака и море, — кто здесь, внизу, мог сказать о себе такое? Вряд ли кто-то путешествовал так далеко, как я. Кто знал столько о географических взаимосвязях Замонии — и Верхнего, и Подземного мира. Кто знал столько народов и культур. И кто уничтожил столько из них? С-с-с…

Нет, шутки в сторону: я и теперь ещё воображаю, что тогда дал несколько довольно хороших советов. Хотя мои воспоминания об этом, к сожалению, понемногу блекнут. Конечно, я нёс и чепуху. Что обычно болтаешь, когда молод и самоуверен: делайте это! Делайте то! Не делайте этого! Лучше сделайте то! Мойте ноги пять раз в день!

Жёлтые Гномы Нижних катакомб, вероятно, и по сей день съедают по свече за каждой трапезой, потому что я однажды напутствовал этим советом их вождя. Просто ради смеха! Понятия не имею, откуда у меня была такая самоуверенность — указывать князьям и королям, вождям и визирям, всем их племенам и народам, что им, будьте любезны, следует делать. В делах, о которых я зачастую не имел ни малейшего понятия! Я просто это делал. Как подумаю об этом теперь — холодный пот прошибает! Ф-ф-ф…

Ну — Орм говорил из меня, верно? Орм освящает каждое слово, так? Значит, я ведь и не был по-настоящему ответствен за свои дерзкие изречения, правда? Это был Орм! Ха-ха! Свалим всё на Орма! Я был не просто оракулом, я был чистейшим ормракулом». Натавиел от души рассмеялся. «Ну да ладно, как бы то ни было, время было захватывающее. Всем было что-то от меня нужно. Конечно, долго пребывать в таком положении не особенно полезно для душевного здоровья, но всё-таки очень щекотно побыть какое-то время в центре внимания. Воспользоваться этой привилегией, то есть, с-с-с… я не хотел бы от этого отказываться! Это было как-то возбуждающе. Живёшь тогда, можно сказать, вдвое и втрое. Горишь с обоих концов. Ты и представить не можешь, что тут тогда творилось! Люди валом шли на Ормово болото, было как на ярмарке. Немало посетителей приносили палатки и ставили их. Они разбивали лагерь, ночевали здесь и днями стояли в очереди, лишь бы задать мне свои жгучие вопросы: как мне разрешить пограничный конфликт с полумёртвыми читающими монахами, Натавиел? Что же мне делать с моей интриганкой-тёщей? Рискнуть ли мне напасть на Окаменевшую библиотеку Вулканических Гномов? Сколько лет мне ещё осталось, Великий Оракул? С-с-с…

И так далее, и так далее. Невероятно: у меня была крышка для каждого горшка. Ключ для каждого замка, лекарство от каждого недуга. В виде спонтанных ответов, которые бывали либо а) совершенно однозначными, б) довольно расплывчатыми, либо в) абсолютно загадочными. Смотря в каком я был настроении. Тёк в тот миг Орм или не тёк. В последнем случае я просто нёс какую-нибудь таинственную чушь. Например: улитка без дома — как тигр без полос. Я предоставлял бедным просителям до конца жизни ломать над этим голову. С-с-с-с… Важно было, что я никогда не оставался должен ответом. Понимаешь? Никогда не лезть за советом в карман! Только так и приобретают славу абсолютно непогрешимого. Нахальство побеждает. Ну, не всегда, но довольно часто. Они тащили еду, гостинцы и дорогие подарки. Поэты приносили собственные книги и читали мне свои творения. Один король подарил мне свою корону! Должно быть, эта штука у меня где-то ещё лежит. Мне предлагали служить советником при дворах могущественных княжеств Подземного мира. Мне предлагали министерские посты. Учёные-книжники записывали мои изречения и затем распространяли их по катакомбам. С-с-с…»

— Э… Можно спросить? — спонтанно прервал я рассказ Хильдегунста Второго. — Как ты вообще можешь помнить столько подробностей? Спустя столько времени? Дракон действительно сказал всё это? Именно так? Или лишь примерно так? Насколько точна твоя память?

— О, — сказал книжнец, — ну, довольно точна. Не дословно, конечно. И не в точности те же самые слова в абсолютно верном порядке. Но почти.

— Почти? Что значит почти? Почти те же самые слова в почти верном порядке? Это всё равно было бы поразительно точно.

— Что ж, это как раз то, что мы, книжнецы, умеем хорошо. Единственное, чем мы действительно владеем: мы умеем помнить тексты. Причём дословно. Мы умеем заучивать наизусть лучше, чем любая другая замонийская форма существования. Это наше дело. Поэтому мы способны безошибочно запоминать полные собрания сочинений писателей и хранить их вечно. Большинство людей считают, что хорошо помнят прочитанные книги. Но это всего лишь иллюзия. Большую часть они забывают, едва захлопнув книгу. Мы же, книжнецы, читаем книгу всего один раз — и никогда потом её не забываем. Так же обстоит дело и с другими воспоминаниями, связанными с языком, со словами, с текстом. Мы ничего не забываем.

Я вздохнул. — Хотел бы я иметь такую память. Она бы очень облегчила мне работу.

— Ты уверен? — спросил Хильдегунст Второй. — Смысл и красота твоего писательского труда ведь в том, чтобы заменить голую память чем-то иным. Иначе ты мог бы стать вычислителем. Мы, книжнецы, всего лишь машины воспоминаний. Ты писатель. Мы вспоминаем нечто старое, давно бывшее. Ты создаёшь новое. Мы лишь воспроизводим. Ты творишь. Э… Это отвечает на твои вопросы? Теперь я могу продолжить?

— Конечно! — сказал я. — Прости, что перебил.

— Ничего. Прости, это долгая история, и когда-нибудь мне хотелось бы всё-таки её закончить. Но лучшее ещё впереди. — Хильдегунст Второй глубоко вдохнул.

— «Так вот, — сказал дракон, — потом случилась история с чешуёй, и она всё изменила. Одна-единственная чешуя из моего панциря — трудно поверить, правда? Я, быть может, и поныне оставался бы популярным оракулом, которому задавали много вопросов, если бы не… С-с-с… если бы в один проклятый день несколько чёртовых учёных не попросили у меня одну из моих книжных чешуй для своих научных исследований и экспериментов. Это были книгохимики, кажется, из Средних катакомб. Давно это было. Ну, неважно. Во всяком случае, мне польстило: меня собирались подвергнуть научному анализу — кому такое выпадает при жизни? И всего одна чешуя? Одна-единственная? Да у меня этих штук на теле было предостаточно, вообще-то их всегда было слишком уж много.

Это не было серьёзным хирургическим вмешательством — не сложнее и не болезненнее, чем, скажем, выдавить прыщ. Я и сам время от времени такое проделывал, просто так. Вот я и исполнил их просьбу. Они могли снять с моего чешуйного покрова толстую книгу, которую по названию и автору сочли особенно ормоносной. И забрать на пробу немного крови, что при этом пролилась. Они удалились, чтобы исследовать всё в своих лабораториях и провести несколько экспериментов. Сказано — сделано. Вскоре они вернулись и чрезвычайно взволнованно доложили о поразительных результатах. Они высушили книгу-чешую, гальванизировали, измерили, взвесили и бог весть что ещё. Затем размололи в порошок. Порошок растворили в спирте, эфире и циллобиме. Затем снова смешали эти растворы. При последующих опытах на испытуемых они установили, что даже ничтожных доз этого вещества хватало, чтобы вызвать у некоторых людей мощнейшие ормовые опьянения, приводившие к спонтанному написанию целых циклов романов, качество которых, как утверждали, было необычайным. Причём некоторые участники эксперимента прежде не умели ни читать, ни писать. Они утверждали, что и в моей крови Орм бурлит вовсю».

Хильдегунст Второй замахал руками, вероятно, чтобы передать мне волнение дракона. Я понимающе кивнул. — Опять Орм, — сказал я. — Он никого не оставляет равнодушным.

Книжнец продолжил свой рассказ: — «Понимаешь? — сказал Натавиел. — Вот оно, разрешение великой загадки! Рациональное и даже научно обоснованное объяснение моего чудесного превращения. Так сказать, официальное подтверждение догадки, которую я уже давно вынашивал: Орм всегда найдёт свой путь! Из мозгов писателей он через книги проник в мой кровоток и в моё мышление. Я не был ни сумасшедшим, ни одержимым манией величия, ни страдающим каким-либо иным недугом — я всего лишь заразился Ормом странными окольными путями. Книги давно уже были здесь, чтобы мне было не так одиноко. Вот для чего, собственно, и существуют книги. А поскольку я был слишком туп, чтобы самому найти к ним путь — прочитать их, — им пришлось найти путь ко мне».

«Они проникли тебе под кожу», — вставил я.

«Именно, — сказал дракон. — Буквально! А потом — в мою кровь и, наконец, в голову. Хорошо и успокоительно было это знать. Но всё-таки: следовало мне сразу похоронить этих чёртовых книгохимиков в болоте. На месте. Вместе с их сенсационной новостью.»

«Почему же?» — спросил я дракона.

«И не без причины! Надо было закопать их головами вниз — тогда и наступил бы покой. Но нет — я так гордился своими проклятыми ормочешуями, что взял и отпустил их. Чтобы они могли растрезвонить об этом повсюду. Вот тогда-то, собственно, все неприятности и начались». Натавиел застонал.

«Неприятности? В каком смысле?»

«Неужели не можешь представить? Разумеется, это навлекло целое нашествие новых посетителей. Слышал когда-нибудь об алмазной лихорадке на побережье Орнии? Когда там обнаружили вид раковин, в которых вырастали изумруды? Так вот, то, что творилось тогда в Орнии, было ничто в сравнении с тем, что теперь разыгрывалось на Ормовом болоте. Каждый хотел выклянчить у меня, знаменитого чудо-дракона, чешую. Или купить её за деньги. Или заслужить в подарок. В худшем случае — украсть. Понимаешь? В воображении населения катакомб я превратился в ходячую сокровищницу. Моя популярность и ценность моего панциря возросли драматически, прямо-таки астрономически. Одна чешуя с моей кожи могла породить десятки, а может, и сотни пронизанных Ормом книг. Она могла сделать неграмотных успешными писателями. Писателей — миллионерами. Издателей — князьями.»

«Понимаю.»

«Да, я снова преобразился. Сначала я мутировал из дракона в оракула, теперь — из оракула в золотоносного осла. Каждая моя чешуя стоила целое состояние, а у меня их было тысячи.

В фантазиях обитателей Подземного мира я теперь был существом не только с десятками разных крыльев и сотнями ног, но и с десятками тысяч чешуй из драгоценных книг.

Тот, кто содрал бы с меня кожу, стал бы самым богатым охотником на драконов и книгоохотником всех времён. Я бежал в глубины замонийских недр, но судьба настигла меня и многократно увеличила награду за мою голову! И на этот раз меня преследовали не просто несколько неуклюжих рыцарей. А все книгоохотники и авантюристы катакомб. Я стал самым желанным сокровищем Подземного мира. Дороже всех книг из Золотого списка, вместе взятых. Представь себе сокровище, которого жаждут все пираты всех океанов мира. Корабль, на котором находится это сокровище, — вот кем был я».

Я кивнул. «И все знали, где ты живёшь. Тут выражение „не хотел бы я оказаться в твоей шкуре“ приобретает совсем новый смысл».

«Ты понял, малец, — простонал дракон. — Я не просто угодил в ловушку, я даже сам стал своей тюрьмой. И, как я уже говорил, так раздулся от всех этих ормовых книг, что уже ни в один выход не пролезал».

«Что же ты сделал? — спросил я. — Я хочу сказать — ты ведь всё ещё жив».

«Именно. Не будем делать эту историю более напряжённой, чем она есть. Итак, прежде всего: я всё-таки дракон, ясно? Одно из самых крупных и опасных живых существ Замонии; даже в лабиринтах меня боятся все. Даже книгоохотники, наделённые полнейшим презрением к смерти, хорошенько подумали бы, прежде чем связываться с таким ходячим похоронным бюро, как я.

И всё же я должен был быть готов к этому в любой момент. Значит, не было повода прятаться, скуля, но всё же была причина соблюдать осторожность. Справиться я мог с кем угодно, но ведь и я не то чтобы неуязвим или бессмертен, или что-то в этом роде. Для начала вполне хватило сожрать нескольких идиотов, которые и вправду осмелились попытаться украсть у меня несколько чешуй, пока я спал. Но некоторых я оставил в живых, чтобы они разнесли весть о моей беспощадности».

«И тогда стало тихо?»

«Нет. Да. Нет. То есть сначала — да. Поскольку преступные методы с ходу не сработали, стали пытаться решить проблему честным и научным путём. Книгохимикам поручили подражать природе. Они должны были искусственно изготовить книги-чешуи, столь же действенные, как мои.

Вообще-то мысль хорошая, но им пришлось установить, что недостаточно сварить книги благословлённых Ормом писателей в воде Магмосса, распевая при этом йодлем книгохимические жуткостишия. Получалось это с тем же успехом, что превращать свинец в золото или воду в вино, — то есть никак. Настоящему нет замены. Не хватало драконьего элемента!

Книготорговцы, антиквары и книжные князья пожертвовали для опытов самыми драгоценными частями своих библиотек, велели своим книгохимикам переработать уникальные ормовые книги в бумажную кашу, чтобы затем неделями купаться в ней. А потом удивлялись, что Орм не течёт в них так, как в моём черепе. Им пришлось на горьком опыте усвоить, что в моём случае произошло нечто уникальное, нечто неповторимое, чего несколько шарлатанов не могли наколдовать по воле деспотов никаким фокусом-покусом.

Что ж, мне было бы только на руку, если бы опыты удались, потому что тогда меня и правда оставили бы в покое. Но, вероятно, в моём чешуйном жире, в моей драконьей крови или в извилинах моего ящеричьего мозга содержится нечто — уникальное биохимическое связующее звено, неисследованный драконий фермент, бог знает что, — без чего это чудо природы было бы невозможно.

Мои чешуи невозможно было подделать, и точка! Что ж, как обычно бывает в таких случаях, полетели несколько голов — голов книгохимиков. А потом на мою ящеричью шею всё-таки натравили всякий сброд.»

«Ого. Как неприятно.»

«Ну… на самом деле это не было проблемой. Просто досаждало. Ладно, поначалу на меня полезли самые опасные типы: книжные пираты, кладоискатели и те, кому жить надоело, даже пресловутые книгоохотники. Некоторым и вправду удалось украсть у меня несколько чешуй, пока я спал. А нескольким счастливчикам даже удалось ускользнуть, прежде чем я окончательно пришёл в сознание. Драконы крепко спят, чтоб ты знал.

С кошмарами, да. Но крепко. Это почти как обморок. Пока утром я как следует приду в себя, другие уже позавтракают. Но потом я был настороже! Я ставил ловушки. Сам снова ходил на охоту. Разбирался с каждым, кто осмеливался хотя бы вступить в болото. И с ними я поступал так, как следовало поступить уже с болтливыми книгохимиками.»

«Ты их…»

«Именно. В болото головой вниз и всё такое. И снова отпустил нескольких, чтобы они разнесли страшную историю. Понадобилось некоторое время, чтобы и это тоже стало известно повсюду. Мне пришлось похоронить ещё целый ряд жадных субъектов, которые были не в курсе. Но после этого и вправду стало тихо. Никто больше не осмеливался приблизиться ко мне — кроме насекомых, пиявок, лягушек и болотных крыс. Моя оракульская карьера закончилась. Никому больше ничего от меня не было нужно: ни моего совета, ни моих чешуй. Я стал легендой. Снова. Злой дракон, добрый дракон — и снова злой дракон. Ф-ф-ф…

Но и в остальном обстановка в катакомбах с тех пор кардинально изменилась. Были войны и природные катастрофы. Большинство высокоразвитых народов вымерли и сами стали мифами, как йойойя или колофониты. Некоторые бежали на поверхность, где они рассеялись или смешались с другими формами существования. А другие, в свою очередь, буквально стали безумными. Не будет преувеличением, если я скажу, что целые культуры катакомб коллективно лишились рассудка. У некоторых народов Подземного мира из-за постоянных наводнений выросли жабры и присоски. Говорят, они прозябают где-то глубоко внизу, в лабиринте, ходят по потолкам пещер и питаются слизнями и светящимися грибами. Большинство областей катакомб вернулось в первобытное состояние; теперь там господствуют формы существования, которые вообще-то должны были вымереть.

Здесь, внизу, время сорвалось с петель. Оно стоит вверх ногами, или бежит вспять, или боком. Да кто знает в мире, где порой нельзя отличить верх от низа? Некогда процветавшие высокоразвитые цивилизации превратились в руины, в которых единственная пряжа, которую ещё прядут, — это паутина гигантских тарантулов. Мы живём здесь, внизу, в мавзолее, катакомбы — это гигантское подземное кладбище с ходячими мертвецами внутри, и больше ничего. Пока наверху, в Книгороде, бурлят культура и жизнь. Х-х-х…».

Дракон тоскливо застонал. «Ну, короче говоря: мне стало очень одиноко. Лишь совсем изредка сюда ещё забредал какой-нибудь книгоохотник. Какой-нибудь безмозглый идиот, не понявший знаков времени. Я прикончил их всех. Из всей катакомбной нечисти больше всего я терпеть не могу книгоохотников и расхитителей могил — это падальщики. Крысы. Паразиты. Зато они превосходно годятся на удобрение! Там, где я их хороню, часто вырастают деревья, светящиеся в темноте. Ф-ф-ф…»

Дракон ещё раз фыркнул и долго смотрел на меня. «Так. Теперь ты знаешь мою историю. А теперь твоя очередь. Ну, выкладывай! Зачем ты здесь? Какой у тебя вопрос?»

«Прости?» — удивлённо переспросил я.

«Твой вопрос. Как он звучит?»

Я растерялся и оказался застигнут врасплох, всё ещё оглушённый историей жизни Натавиела. «Э-э… Чт… как… откуда ты знаешь, что у меня есть вопрос?»

«У каждого, кто сегодня ещё приходит на Ормово болото по доброй воле, есть вопрос. Я оракул, мой друг. Оракул. Я отвечаю на вопросы. За этим сюда и приходят. Ну же! Задавай свой вопрос!» Дракон повёл плечами, словно боксёр, готовящийся к бою.

Я лихорадочно думал. Тот… вопрос. Ну конечно. Тот, с которого началось всё приключение. Проклятый вопрос. Как же он звучал ещё раз? Теперь я его не помнил! От волнения! А ведь он был такой умный. Теперь казалось, будто его стёрли. Чертовски хороший драконий вопрос, назвал его Эстракос.

«Э-э… это хороший вопрос, — сказал я. — Чертовски хороший вопрос.»

«Вот как? Очень на это надеюсь. Теперь ты ещё выше поднял планку моих ожиданий, дорогой мой! Итак, как он звучит? Не томи!»

«Э-э-э…» — протянул я, выигрывая время. Что-то о литературе, да? О писательстве. Как хорошо писать? Нет. Почему пишут? Тоже нет. Это был личный вопрос. Драконий вопрос.

«Ну же, малец! — потребовал Натавиел. — У тебя есть вопрос. Гарантированно.»

«Э-э… Почему… э… ты сам не пишешь книгу?» — наконец вырвалось у меня. Точно! Вот он. «Я хочу сказать: почему ты не пишешь? Ведь ты так пронизан Ормом? Если ты умеешь говорить так, что можно сразу в печать? Почему ты не… писатель?»

Несколько ударов сердца царило молчание. Я слышал лишь кваканье лягушек, жужжание насекомых и порой лопавшийся грязевой пузырь. Я как можно неприметнее огляделся. Каковы, собственно, были шансы сбежать, если станет жарко?

«Это были от двух до четырёх вопросов, — сказал Натавиел. — Как минимум. Но ладно… давай сведём их к главному. Посмотрим: почему я не писатель?» Он запнулся и изумлённо рассмеялся. «Хм… Хмхмхм… Вот это хороший вопрос! Ф-ф-ф… Нет, правда. Такого ещё не было. О том, что он хорош, говорит уже то, что его ещё никто не задавал. Даже я сам себе! Э-э… минутку на раздумье!»

Он долго молчал, а я тем временем слушал какофонию болота. Кваканье. Жужжание. Бульканье. Какое-то животное так отчаянно завизжало, словно его как раз пожирали. Потом крик резко оборвался. И кто-то рыгнул.

«Ну что ж, — наконец сказал дракон, — напрашивается, пожалуй, такой ответ: с такими огромными лапищами очень неудобно держать перо?» Он помахал в воздухе когтистой лапой. «Но нет. Это был бы вовсе не ответ, а отговорка. К тому же я мог бы схватить какого-нибудь бедолагу, одного из учёных или королевских секретарей, и сделать его своим личным рабом-писцом. Сюда наведывались учёные-книжники, они превосходно для этого подошли бы. Как живые записные книжки. Но странно: такая мысль никогда не приходила мне в голову. Даже во сне. Значит, должны существовать вполне конкретные причины, по которым я не пишу и даже не хочу диктовать. Я никогда не сознавал этих причин, но они должны быть. Это первоклассный вопрос, ты знаешь? Ты сам его придумал?»

Я кивнул, покраснев. «Да», — ответил я.

Дракон отступил на несколько шагов и вновь исчез в дымке. Я видел только огромный силуэт в тумане. И теперь он начал сужать вокруг меня круг; в такт его шагам болотная почва ритмично содрогалась. Да, действительно, он ходил кругами вокруг меня. Мне пришла в голову неприятная мысль, что из этой ограды, образованной драконьим телом, уже едва ли возможно вырваться.

«Я не пишу книг — потому что не хочу быть писателем!» Он внезапно снова высунул голову из тумана, прямо у меня за спиной, там, где я никак не ожидал её увидеть. Я чуть не умер от страха.

«Вот ответ! Можно выразиться и иначе: я не пишу, потому что я не идиот!»

«Что ты имеешь в виду?» — растерянно спросил я.

«Ну, я не пишу по тем же причинам, по которым не пишет большинство людей. Потому что им неохота годами таскаться с парой навязчивых идей в голове, из которых когда-нибудь, возможно, получится роман. Ф-ф-ф… Кому это нужно? Только писателям. Только литераторам. Кроме них, только дети и душевнобольные мысленно разговаривают с персонажами, которых сами себе придумали. Вот чем, собственно, занимаются литераторы: сходят с ума, медленно и методично. Предложение за предложением, страница за страницей, глава за главой, книга за книгой, день за днём, год за годом. Пока наконец не построят из бумаги и букв свою собственную психушку, где им одним и позволено жить. Кому такое нужно? Только чокнутым! Во всяком случае, не мне.»

«Если смотреть на это так…» — ответил я с подобающей осторожностью.

«Книги нравятся почти всем, но кто добровольно берётся их писать? Ты с тем же успехом мог бы спросить меня, почему я не люблю пить сабельную политуру. Или купаться в жидкой лаве. Писать, должно быть, ужасно! Большинство людей думают так же — даже если любят литературу. Они хотят читать. И этим вполне довольны. Даже счастливы. Вероятно, за несколько часов чтения книги они испытывают больше счастья, чем автор за годы её написания.» Лицо дракона приняло мечтательное выражение, которое быстро исчезло. «Даже сами писатели предпочли бы не быть писателями, если верить их писаниям, ты знаешь?»

Натавиел указал одним из когтей себе за плечо, на спину. «В одном только моём чешуйном покрове найдётся несколько сотен книг, в которых писатели сетуют на свою участь. И делают это остроумно, основательно и убедительно — но и горестно. Писательство представляется им тюрьмой, пыткой, проклятием или болезнью.» Натавиел наклонился ко мне и дохнул мне в лицо влажным дыханием. Теперь он пах так, как иногда пахнет в нашем книжном лазарете в Кожаном гроте: высококачественным книжным клеем и тончайшим жиром для кожи. А именно тогда, когда мы снова перевязываем особенно много раненых книг одновременно.

«Почти никто из них не рад своему таланту, поверь мне! — продолжал Натавиел. — Гораздо чаще они в смятении. Потрясены. Обижены! Или напуганы. Боятся чистого листа бумаги! Боятся исписанного листа бумаги! Боятся публики! Боятся слишком малой публики! Боятся слишком малого числа идей! Боятся слишком большого числа идей! Боятся рецензий! Боятся отсутствия рецензий! Страх, страх, страх!» Дракон злобно хихикнул. «И это жалобы одарённых писателей, в которых Орм так и шумит. Так называемых избранных. Вероятно, это единственная работа, которая никогда не кончается. Даже во сне. Ты представляешь, сколько писателей жалуются, что просыпаются посреди ночи? Что вскакивают со сна и должны записать идею, пришедшую им во сне? Идею, которая на следующее утро, скорее всего, окажется совершенно идиотской и ни на что не годной? Все они чокнутые, поверь мне! А ты спрашиваешь меня, почему я не пишу? С-с-с…» Дракон смотрел на меня так, словно крыша поехала у меня самого.

«П-прости, — заикаясь, сказал я. — Я думал, это хороший вопрос.»

Натавиел усмехнулся. «Так и есть, малец! Так и есть! Я просто хочу тебя немного подразнить. Нет: в твоём случае это даже самый верный из всех вопросов. Только задаёшь ты его не тому.»

«А кому же ещё?» — растерянно спросил я и огляделся. Здесь были только дракон и я. «Кому ещё мне задавать этот вопрос?»

«Самому себе. Потому что настоящий вопрос таков: почему ты, собственно, не пишешь книгу?» Дракон усмехнулся ещё шире, чем прежде. «Ну? Верно?»

«Что?» Я совершенно не понимал, почему снова покраснел. И почему чувствовал себя пойманным с поличным, как взломщик. Я — писать книгу? Я был книжнецом, а не писателем. Честно говоря: эта мысль никогда ещё не приходила мне в голову. Но почему тогда я почувствовал, что это обо мне?

Дракон придвинул ко мне свой огромный череп так близко и так назойливо, что от его горячего дыхания я вспотел. «Попал в точку, а? Х-х-х… — выдохнул он. — Ты здесь не для того, чтобы узнать что-то обо мне, а для того, чтобы узнать что-то о себе. Как все, кто сюда приходит. Я не энциклопедия, а оракул. Это не игра в загадки. Меня спрашивают, чтобы узнать что-то о себе. Меня спрашивают, чтобы поставить под вопрос самого себя. Мне задают вопросы, которые не решаются задать самим себе.»

Дракон ноздрями втянул с болотной земли клочок тумана, глубоко вдохнул его и выдохнул через рот тонким паровым колечком, которое, клубясь, поплыло прочь. «Да-а-а… — сказал он, — поэтому я предпочитаю вместо конкретных ответов загадывать людям загадки. Они уходят домой и думают над ними. А потом уже не могут перестать думать и сами решают свои проблемы. Вот так просто.»

«Так просто?» — глупо повторил я, лишь бы хоть что-нибудь сказать.

«Да. Оракульствовать ничуть не сложнее. Если ты вдруг решишь избрать карьеру оракула, теперь ты знаешь, как это делается. Настоящим вручаю тебе диплом оракула!» Он сделал в мою сторону благословляющий жест лапой и кротко улыбнулся. «Да я ни черта не знаю! В большинстве случаев люди и сами заранее догадываются о решении своих проблем. Им нужно подтверждение, а не ответ. Печать, а не совет. Ответы они уже сформулировали в своих вопросах. Я читаю это по их лицам. А по твоему лицу, малец, я читаю вот что: ты больше не хочешь быть только читателем. Ты больше не хочешь только потреблять книги. Ты больше не хочешь, чтобы тебе подавали еду. Ты хочешь сам стоять у плиты. И чувствовать огонь. Ты проглотил достаточно книг. Теперь ты хочешь сам писать книги! Верно? Ты хочешь стать писателем, малец!»

На это был только один ответ. «Да, — прошептал я. — Я этого хочу.»