Желтоватое свечение в циклопическом глазу книжнеца тем временем заметно усилилось, и я заключил, что этот рассказ волновал его никак не меньше, чем меня.

— «Дракон застонал, поднял правую переднюю лапу и посмотрел на когти», — продолжил Хильдегунст Второй. «Поначалу мне было несколько неловко ходить с книгами, застрявшими в панцире, — объяснил дракон. — Выглядит просто неухоженно. Я тратил уйму времени, выковыривая их после пробуждения когтями и зубами. Но потом это стало досаждать мне всё сильнее. Да и кому здесь есть до меня дело, кроме паразитической болотной живности, которой приходится всё время следить, как бы я её не растоптал? Кому тут интересно, как я выгляжу? Никому! Я не хотел превратиться в тщеславную домашнюю кошку, которая проводит большую часть своего бессмысленного существования за чрезмерным уходом за телом. Это просто не в моей природе. Не пойми меня неправильно: драконы — чистоплотные животные, а не болотные свиньи! Но и не помешанные на чистоте, и не ласковые котята. Так что я просто оставлял томищи торчать между чешуями и полагался на то, что они сами раскрошатся. Или выпадут. Что они большей частью и делали. Остальные же — книги, сделанные по-настоящему добротно, — гнили очень медленно, а с каждой новой ночёвкой к ним прибавлялись новые. В конце концов мне стало всё равно. Выпадут они или застрянут, сгниют или будут украшать меня тысячу лет — мне было безразлично. Это стало моей личной отличительной чертой.

Мой чешуйный покров начал выделять смолистое вещество, которое покрывало книги прозрачной плёнкой и запечатывало их. По-моему, выглядело это совсем недурно! Я считал это украшением. А почему бы и нет: некоторые книги были отделаны золотыми накладками, жемчугом, серебряными инкрустациями, перламутром и драгоценными камнями. Вскоре из-за всей этой кожи, бумаги, металла и засохшей чешуйной смолы я ровнёхонько удвоил собственный вес. Как у луковицы, слой ложился поверх слоя, я становился всё объёмнее и неповоротливее. Вздумай я с таким книжным грузом на рёбрах испытать себя в полёте — получилось бы, наверное, весьма смешное зрелище!»

— Натавиел ухмыльнулся. «Как я уже упоминал, — продолжил он, — когда-то я был чем-то вроде птицы. Созданием воздуха. Странствовал в облаках, между горными вершинами. Трудно поверить, правда? А теперь я, пожалуй, самое приземлённое существо, какое только можно вообразить. Посмотрим правде в глаза: я совершенно раздулся! Попробуй я пройти обратно через катакомбы тем же путём, каким добрался сюда, — непременно застрял бы в каждом втором проходе. Книги обрекли меня на оседлость. Что мне было делать? Не успел я толком это понять, как стал пленником Ормова болота. Я сам захлопнул дверь и выбросил ключ. Не задумываясь. Я просто позволил этому случиться. Разумеется, это не произошло в один день — речь идёт об очень долгом сроке, мой друг! С-с-с… О годах. Десятилетиях. Столетиях, как мне кажется. В какой-то момент я перестал считать. Я стал совсем другим драконом. Внешне и внутренне. Будто не только мой чешуйный покров перекраивали заново, но и всё внутри меня подвергали полному ремонту. Моё старое сознание встряхивали в сите, которое пропускало лишь пригодные частицы, а неприятные воспоминания и скверные привычки отсеивало. Зато чуть ли не ежедневно прибавлялись волнующие новые мысли и непривычные идеи».

— Дракон склонил голову набок и посмотрел на меня. «Ну, вообще-то ничего необычного тут нет, верно? Такое происходит в большинстве юных мозгов, не так ли? Ведь тогда я был молод. Здесь, внизу, я стал взрослым. Почти страшно было от того, с какой скоростью и в каком изобилии приходили новые мысли и идеи. По крайней мере, приходили они с известной регулярностью. Озарения всегда посещали меня ранним утром, сразу после пробуждения. Будто по ночам я лунатил и тайком посещал вечернюю школу или университет. Но ведь это никак не могли быть мои собственные идеи! Совершенно невозможно. Это были всевозможные вещи, о которых я вообще никак не мог знать. Невероятно сложные, утомительные, самые разные и совершенно далёкие предметы, каким-то образом нашедшие путь в мою голову. Но откуда? И почему? Что книги болота могут иметь к этому отношение, я подозревал уже некоторое время. Но каким образом? Читать-то я их не умел, а потому все они были для меня одинаково бесполезны. Вот я их и игнорировал. В то же время я подозревал книги в причастности к нарастающему шуму у меня между ушами. И да, постепенно они начали меня пугать. Вечное потрескивание червячья, которое их пожирало, было не слишком воодушевляющим звуком. Их болезненное разложение — зрелище не из приятных, верно? Ведь это, по сути, трупы, так? Падаль. Скелеты. Они были повсюду. Неужели их всегда было так много? Магмосс принесло сюда новые? Да, их становилось больше, день ото дня, они становились всё угрожающе и всё назойливее. Как крысы или вши, способные распространять болезни. Почему бы не болезни мозга? А я каждую ночь валялся среди них. Х-х-х…» Голос дракона стал дрожащим, испуганным — от этого он казался ещё тоньше прежнего. Я почти забыл, что нахожусь во власти прожорливого чудовища.

— «Ну, эти опасения, пожалуй, отчасти объясняют мою первую реакцию, когда однажды я споткнулся об особенно увесистый томище, гнивший в торфе. Я хотел было сразу же яростным пинком вдавить его ещё глубже в трясину, но тут остановился. Задержал над ним лапу. И задумался. Что-то в этой книге — быть может, её драгоценный переплёт с золотыми накладками, быть может, великолепные орнаментальные тиснения на старой коже — удержало меня от того, чтобы её уничтожить.

Не открыть ли её, чтобы посмотреть, продолжается ли её искусное оформление внутри? Надо же! Наверняка это был первый раз, когда мне пришла в голову столь авантюрная мысль о книге. Рассмотреть её поближе и полистать — какая нелепость! Это всё равно что добровольно рыться в коровьей лепёшке! Но необычные идеи в последнее время уже не были для меня новостью. Ну хорошо! Я с некоторой неохотой последовал этому озарению. Выпустил коготь. Осторожно подцепил им крышку, слегка брезгуя, разумеется: таково было моё принципиальное отношение к этим бессмысленным бумажным кирпичам. Отношение, от которого я и теперь не намеревался отказываться. Ф-ф-ф… Я с нарочитой неохотой и скукой листал древний томище, словно кто-то мог застать меня за этим и погубить мою репутацию. Страницы были более-менее целы, не слишком влажны и в самом деле совершенно неинтересны. Фу, всего лишь пожелтевшая бумага с бесконечными рядами тёмных пятнышек, которые с моей точки зрения — я всё ещё держал шею высоко поднятой — походили на засушенных и спрессованных муравьёв. Этим мириадным мусором катакомбы были набиты до последнего угла. Какая растрата места! Я опустил драконью голову и недоверчиво рассмотрел мелкие знаки чуть ближе. Снисходительно — в буквальном смысле слова. Ну, это были не спрессованные муравьи, а… а… хм… Постой-ка! К своему изумлению я обнаружил, что могу их разобрать! Это же А, верно? А это М. А это без сомнения З. С-с-с…! Хотя прежде я даже не догадывался, что такое буквы, не говоря уж о том, чтобы различать их. Но в самом деле — я мог читать эти знаки! Я так удивился, что отступил от книги и уставился на неё, словно она меня укусила. Потом снова подошёл и присмотрелся ещё раз. Невероятно: я мог разобрать весь текст на странице, хотя он был набран древнезамонийским письмом. Письмом, которым — как я узнал лишь позднее — вообще-то владеют только учёные, студенты и прочие безумцы. Насколько я теперь помню, это был совершенно скучный текст, посвящённый какой-то глухой специальной области издательского права: если писатель прожил семьсот лет, остаются ли права на его произведения у наследников тоже на семьсот лет, когда писатель умрёт, или издательство может распоряжаться ими уже через сто лет? Что-то в таком роде, сочинение для специалистов. Затем я проверил другие книги, которые вокруг гнили в болоте. И к своему удивлению обнаружил, что могу читать их все! В тот день и в следующие недели я исследовал почти каждую книгу, попадавшую мне под когти и ещё более-менее пригодную для перелистывания. К своему всё возраставшему восторгу я заметил, что могу разбирать не только книги на замонийском и древнезамонийском, но даже на древнейшезамонийском, средневерхнезамонийском, йоллисском, буггту и других незамонийских языках. За одну ночь я стал учёным-книжником. Ф-ф-ф…»

Хильдегунст Второй ненадолго прервал рассказ и принял отсутствующий вид. Я боялся, что книжнец оборвёт свой отчёт, но тут он вдруг встрепенулся, пристально посмотрел на меня сияющим глазом и продолжил.

— Пока Книжный Дракон рассказывал, на Ормовом болоте стало ещё оживлённее, чем прежде. Казалось, там регулярно сменяются день и ночь — это было заметно по занятиям растений и животных. Вероятно, в этой оказавшейся не на своём месте природе тикали биологические часы, по-прежнему, казалось, следовавшие за сменой солнца и луны. Всё больше растений расправляли листья и раскрывали цветы, другие сияли ярче прежнего или медленно погружались в болото, а третьи поднимались. Животные тоже засуетились и усилили шум. Лягушки громче квакали, сверчки лихорадочнее стрекотали, комариные рои взлетали и всё назойливее жужжали вокруг меня. Трудно сказать, были это утренние или вечерние сумерки, — но там всё же что-то сумеречнело. Что, кстати, вовсе не способствовало моему хорошему самочувствию! Особенно меня тревожила летающая живность. Дракона же всё это, похоже, нисколько не касалось.

«А был ли я вообще ещё драконом? — спросил он теперь с драматическими нотами в голосе. — Не превратился ли я, напротив, в новую форму существования? В пределах одного-единственного жизненного цикла! Это же, пожалуй, беспримерно».

«Не совсем!» — дерзко перебил я дракона. «Это не так уж беспримерно. Есть ещё один вид животных, который тоже на это способен. Говорят, на поверхности Замонии водятся летающие насекомые, которых называют бабочками». О них я слышал на уроках в Кожаном гроте. «И они ещё при жизни превращаются в другую форму существования. В э-э… гусениц».

«Всё наоборот», — вздохнул дракон и посмотрел на меня взглядом, который трудно было истолковать. «Гусеницы превращаются в бабочек, а не бабочки в гусениц. Но замечание хорошее, мой маленький одноглазый друг. По нему ты можешь судить, какое это чудовищное и редкое явление в природе: одно существо превращается в другое — такое ещё дано только бабочкам. Э-э, я хотел сказать: гусеницам. Чудо жизни. Вообще-то мне следовало бы дать новое видовое название».

«Да у тебя и так уйма имён, — вставил я. — Книжный Дракон, например».

Натавиел покачал головой. «Да… ну да… Но оно всё-таки ужасно безыдейное, тебе не кажется? Просто прилепили „книжный“ к „дракону“. По-моему, это лень мысли. Книжный Дракон — звучит как название детского книжного магазина». Он презрительно фыркнул.

Я рассмеялся. «Верно!» — сказал я.

«Эй!» Натавиел ухмыльнулся. «Да у тебя есть чувство юмора, малец. Никогда бы от тебя не ожидал».

«Большое спасибо», — сказал я. И, кажется, при этом немного покраснел.

«Юмор важен!» — поучительно произнёс Натавиел, подняв лапу. «Между тоской и отчаянием пролегает тонкая граница. Эта граница, этот тончайший защитный вал, который удерживает нас от падения в бездну, в ужасающее ничто, — и есть юмор. И чем чернее этот юмор, тем лучше он работает. Поверь мне!» Он снова опустил лапу.

«Итак: внезапно появились все эти мысли. Эти идеи, эти слова в моей голове, которых я прежде не знал. Чудесные слова вроде „слогопад“ или „услада для глаз“. „Слеза радости“ или „игра ума“. „Озарение“ или „тоска по дальним краям“. Слова, от которых я становился задумчивым и печальным, — такие как „мировая скорбь“ или „конечность“. Были и такие, что смешили меня: вроде „сыродостойный“, „индульгант“, „импондерябли“ или „маслобожество“. Все эти драгоценные слова вдруг стали частью моего словарного запаса. Как и само слово „словарный запас“, хотя прежде я даже не знал, что он у меня есть. Драгоценный клад слов: филигранный. Задорно-весёлый. Полный жизни. Томление. Всяческий. Изящность. Необычный. Развязный. Лесное одиночество. Колокольный звон. Несвоевременность. Злосчастье. Терпеливость. Драгоценный камень. Сочувствие. Тонкость чувства. Мурашки. Уют. Невзгода. Утренняя роса. Ледяной цветок. Снежная метель. Милосердие. Сумеречная выпивка. Обманная паутина. Брюзга. Ярость. Тайком. Потусторонний. Кошачье похмелье. Похмельное настроение. Гром и молния. Безупречный. Неунывающий. Поцелуй музы. Ничтожность. Никогда больше. Дремота. Звучание сфер. Ветреный. Неистовый. Вихрь. Привязанность. Мгновение. Набитый доверху. Тщательность. Терпение. Грациозный. Сутяга. Озадаченный. Цугцванг. Финтифлюшки. Бледно-зелёный. Дружба — все эти чудесные, доселе неведомые мне слова теперь громоздились в моей голове, словно золотые слитки. Но откуда они, чёрт побери, взялись? А ещё загадочнее было то, что я знал значения всех этих понятий! Ты знал, что первоэлемент, из которого возникли все элементы, называется илемом? Если кто-то бледен до белизны, значит, он белее белого. То есть мёртв, понимаешь? Есть ли слово лучше, чем „миазм“, для того, чем является Ормово болото? Я мог бы продолжать вечно. Ты знал, что цветы, которые пьяные мужчины приносят своим жёнам, чтобы их умаслить, в некоторых областях Замонии называют драконьим кормом? По-моему, по крайней мере, это смешно. Ха! Или что у древних жителей Атлантиды были общественные помещения, где можно было извергнуть съеденное после чересчур обильных пиров, и потому они назывались вомитариями? Все такие вещи я вдруг знал — просто так!»

Дракон щёлкнул когтями, и раздался звук, похожий на трение двух кремней друг о друга. «При том что я понятия не имел, откуда взялось это знание. Например, я знал, что существует такая вещь, как коллективный эгоизм, называемый солидарититом, хотя это, вообще-то, внутреннее противоречие. Это сила, которая движет, например, военным спецподразделением или командой гребной лодки. Это лёгкая и временная форма безумия: на короткое время тебе кажется, будто ты сразу несколько человек. Или, вернее, несколько людей думают, будто они один и тот же человек. Особенно среди солдат это очень распространено. С-с-с…»

Дракон постучал лапой по лбу. «Ну кто вообще такое знает? В моём черепе вдруг оказалось такое специальное знание! Целые кучи. И его становилось всё больше! Слова сбивались в предложения. Предложения — в абзацы, абзацы — в главы. Буквы превращались в истории, в персонажей, в судьбы, в пейзажи, в континенты. В хроники семейных распрей и сражений. Или в точнейшие описания самых обыденных вещей: стула, рыночной площади, ливня. И всё безупречным языком. Были отдельные предложения, которые особенно долго отдавались во мне, как эхо; вспыхивали огненными письменами, когда я закрывал глаза. Например: „Слава может померкнуть, но забвение длится вечно“. Или: „Пока ты говоришь гладко, неважно, что ты говоришь“. Или: „Воробей в руке лучше отравленной стрелы в глазу“».

Натавиел рассмеялся. «Такие мудрости каждое утро скапливались в моём мозгу. Это были афоризмы? Нет? Календарные изречения? Пьяные выдумки? Понятия не имею, называй как хочешь! Но эти фразы пришли, чтобы остаться. Я их до сих пор не забыл: „Судьба — это то, что случается с тобой, пока ты строишь другие планы“. Или: „Средний срок, после которого тебе срочно требуется вещь, которую ты только что выбросил, составляет две недели“. Или: „Бриться следует, только если есть борода“».

Дракон ухмыльнулся. «Что мне было делать с этой чепухой? У меня ведь и волос-то нет, не говоря уже о бороде. Но, конечно, это сказано в переносном смысле. Или как тебе такое: немножко — хорошо, чуть больше — лучше, а слишком много — как раз то, что надо. Подумай над этим! Но вот эта фраза мне нравится едва ли не больше: „Никогда не спи с вампиром в одном гробу!“ Тут уж и правда нечего возразить! Золотые слова. Или: „Тебе могут простить грехи все, кроме твоего собственного тела“. Вечные истины вроде этой теснились в моём черепе: „У тебя не будет второго шанса произвести первое впечатление“. Кто с этим станет спорить? Не я! А моим любимым изречением долгое время было вот это: „Даже из летучей мыши можно высосать кровь“».

Натавиел долго смеялся, потом снова посерьёзнел. «Да, я знаю их сотни. Тысячи. Один лучше другого. Это были сияющие фразы. Настоящая ступень выше красивых слов, ведь в них был смысл. Слова были крошками, предложения — печеньицами, но лишь связные предложения составляли целый пирог. Понимаешь? Потому что через мою голову всё чаще проходили большие массы слов. Иногда совершенно безумная дребедень, смысла которой я поначалу вовсе не мог постичь. Но один её ритм, одна её мелодия завораживали и очаровывали меня. Слова как песнь! Язык как музыка! Всё в моём черепе».

Дракон наклонился ко мне совсем близко и прошептал: «Тебе случалось когда-нибудь видеть или переживать нечто настолько прекрасное, что ты плакал? Горящие туманы у огнепадов Флоринта? Пляски смерти блуждающих огней в Рубиновых гротах под истоками Магмосса? Кристальные гармонии, которые шепчут тебе в ухо в Стекловетреных пустошах и режут твоё сердце на мелкие кусочки стеклянными кинжалами? Да, мой маленький друг: между красотой и болью есть промежуточное царство, именуемое меланхолией. Тоже прекрасное слово, оно звучит как больной цветок! Возможно, ты его ещё не знаешь, потому что очень молод. Но тогда, здесь, на Ормовом болоте, это царство стало моей новой родиной. Кто однажды научился быть дома в меланхолии, тот способен вынести даже худший из миров. Хорошее чтение, чёрный юмор и здоровая, хорошенько вылежавшаяся меланхолия — вот, в сущности, всё, что нужно. Ну и время от времени несколько лягушачьих лапок из болота — тогда жизнь в основном можно вытерпеть. С-с-с…»

Дыхание Натавиела вновь дохнуло мне прямо в лицо. И на этот раз оно пахло в точности так, как пахнет в некоторых отделах Кожаного грота. А именно там, где мы храним особенно старые, ценные и ормонасыщенные книги. Бодрящий аромат старой кожи, резкие умные духи типографской краски. Ты ведь так и описал это в своей книге».

Хильдегунст Второй был прав. Я помнил это лишь смутно, однако цитата книжнеца наверняка была точна до последней буквы.

— Книжный Дракон по ходу своего рассказа осел рядом со мной, — продолжил он, — и теперь лежал на брюхе, скрестив передние лапы, расслабленный и небрежный, словно громадная жирная хищная кошка после вечерней трапезы. Он задумчиво разглядывал когти на правой лапе, и мне даже показалось, будто я слышу сдержанное мурлыканье. Я тоже понемногу расслабился.

«И всё же мне по-прежнему было непонятно, каким образом вся эта дребедень нашла путь в мой череп, — продолжил Натавиел. — Хотя, конечно, кое-что я начал подозревать с тех пор, как сам принялся читать книги. Впрочем, после первоначального восторга я делал это уже не слишком часто. Должен признаться. Потому что находил это довольно утомительным. Не умственный процесс, нет, — а физическое действие чтения. Для нашего брата оно совершенно противоестественно! Книги просто не созданы для драконов. И наоборот — уж так оно есть, будем честны! Уже сами размеры не совпадают. Х-х-х…»

Натавиел выудил из болота книгу и поднял её на кончиках когтей, чтобы проиллюстрировать своё утверждение. Вид у него был такой, словно он вытащил из грязи останки дохлой крысы. Потом он снова плюхнул книгу в жижу, где она, булькая, утонула. «Чтобы читать эти крошечные штуки, мне приходится так напрягаться, что у меня потом болят мышцы век. После дюжины страниц у меня болит голова, а после целой книги двоится в глазах. Долго так продолжаться не может. Нужны либо книги побольше, либо драконы поменьше. Ф-ф-ф…»

Натавиел вновь поднял переднюю часть тела и вытянул голову вверх. Туман осел ватным одеялом, доходившим мне теперь лишь до колен и обманчиво скрывавшим болото со всех сторон.

«От одного лишь обилия новых мыслей мне порой казалось, что я схожу с ума. Но, наверное, так бывает со всяким, кто всерьёз учится. Я стал плаксив и мнителен. С-с-с… Когда у тебя несварение, ты ведь тоже иной раз боишься самого худшего. А на деле всего лишь объелся. С другой стороны: если я и вправду терял рассудок, то чрезвычайно приятно и увлекательно. Лучшее в этой необъяснимой суматохе в моём мыслительном органе было то, что она прогнала не только мою хроническую скуку, но и мрачные настроения, которые испокон веков отравляли мне жизнь. Эти чёрные настроения по-прежнему никуда не делись, но теперь их чудесным образом перекрывал и вытеснял непрестанно нарастающий гомон голосов, живой и сплетнический хор духов. В моём мозгу было оживлённее, чем в ратуше, сумасшедшем доме или пчелином улье. Монологи и диалоги. Пламенные речи и защитительные речи. Остроумные словесные баталии, хвалебные оды и целые доклады роились у меня в черепе. Словно на съезде профессиональных болтунов, где мне самому выпала честь председательствовать. Поначалу я целые дни, недели, месяцы почти только и делал, что без цели брёл по болоту и как можно внимательнее прислушивался к многословному хаосу в голове — ради сосредоточенности порой часами не открывая глаз. Должно быть, я производил впечатление лунатика или душевнобольного! Я слепо, как сова на солнце, шатался по грязи и туману, бормотал себе под нос и время от времени истерически хохотал. Ф-ф-ф…»

Я был так этим поглощён, что забывал есть и спать. Нередко до тех пор, пока, полуголодный, не заглатывал первую попавшуюся светящуюся медузу или болотную искру, а потом без сил валился наземь. Порой я питался одними торфяными огурцами, потому что они растут повсюду. Постепенно я научился различать голоса в своей голове и узнавать их по разным темам. Да, это и впрямь было совсем не то, что тупо размышлять о жратве и выпивке, об охоте и убийстве низших форм существования, влачить день за днём растительное существование, прежде определявшее мою однообразную жизнь. Но это ещё не было настоящим самостоятельным мышлением. Моя голова просто наполнялась всё новым сырьём, которое приходилось с трудом расшифровывать и приводить в порядок. Да и далеко не всё, что ежедневно вваливалось в мой череп, имело ценность. Кое-что приходилось отсеивать. Иногда меня просто захлёстывали мысли несказанной банальности и поверхностности. И требовалось немало времени, чтобы вытеснить их и снова забыть. Так что знания вовсе не сваливались мне с неба, понимаешь? О нет, и мне приходилось вносить свою лепту. Это был труд. Пока мышцы и сухожилия моего тела, ног и крыльев от недостатка движения всё больше дрябли и атрофировались, извилистая мыслительная мышца за лбом день ото дня раздувалась. Если предыдущие годы я почти исключительно охотился за живой добычей, то теперь охотился за той пищей, которая не имеет тела и должна перевариваться умом.»

Натавиел ухмыльнулся мне. «В какой-то момент мой мозг так раздулся от идей, что я вообразил, будто способен мыслями раскалывать горы. Если прежде я боялся сойти с ума, то теперь мне всё не хватало безумных затей. А может, я и в самом деле от них возомнил о себе слишком много. Раньше я отодвигал всякую трудную мысль в сторону, вместо того чтобы додумать её до конца. Я предпочитал набить желудок туннельными крысами, чтобы оттянуть кровь от мозга, направить её на пищеварение и тем самым задушить в зародыше всякую умственную деятельность. Или вздремнуть — и тут же проспать целую неделю. Любую проблему можно проспать. Теперь же я предпочитал быть голодным и совершенно бодрым! Эти новые мысли заполняли духовный вакуум, который столько лет был подлинной причиной моей неугомонности. Наконец-то я нашёл замену своей беспокойной страсти к скитаниям и пожиранию. Я мог отпускать свои мысли в полёт, мог грезить с открытыми глазами, в полном сознании. И это были не мучительные кошмары, в которых я пожирал самого себя, начиная с хвоста. Нет, это были ясные и бесстрашные сны, словно бесконечные игры мысли, которые имели смысл и приводили к решению моих проблем. Полезные. Так вот что такое мышление! Не просто следовать одному инстинктивному побуждению за другим, а самому определять, организовывать и устраивать свою жизнь. Я становился разумным. Нет, я не сразу стал умным и не мудрым — это пришло позже, — но я постепенно превращался из животного, подвластного инстинктам, в сомневающееся разумное существо. Одна хорошая идея в день — этого в конечном счёте достаточно, чтобы наполнить даже самый пустой череп». Дракон ухмыльнулся. «И вот однажды утром, когда я проснулся, там была эта штука. Эта штука в моей голове».

«Штука? В твоей голове?» Я содрогнулся. «Что ты хочешь этим сказать? Уж не болезнь ли?»

«Нет, нет», — отмахнулся Натавиел и, к моему великому облегчению, рассмеялся. «Всего лишь конгломерат слов. Текст. Это было, как бы сказать, это было… э…»

«Ты хочешь сказать — это была л и т е р а т у р а?»

«Именно. Литература. Пожалуй, так и можно сказать. Она была удивительного качества. Это были не просто несколько сияющих фраз, случайно сложившихся вместе. Это была настоящая история, так и сочившаяся Ормом. Мне самому для этого вовсе ничего не пришлось делать. Она пришла ко мне, как… да, как ребёнок к девственнице». Дракон снова рассмеялся. «Я объясняю это так: дело было в книгах-чешуях. На этот раз мой обмен веществ извлёк из них не только красивые слова или сияющие фразы, но и связную историю высочайшего литературного уровня». Дракон вдруг сделал вид, будто напряжённо размышляет. «Скажи-ка, ты случайно не знаешь книгу «Город мечтающих книг»?» — спросил он.

«Не просто случайно!» — гордо ответил я. «Это книга Хильдегунста фон Мифореза. Я заучиваю наизусть всё его творчество и потому даже ношу его имя».

Я и вправду не ожидал, что в истории книжнеца окажусь я, вернее, одно из моих произведений. Я соответственно опешил, но поостерёгся перебивать рассказ книжнеца. Ведь мне куда больше хотелось узнать, что было дальше.

— Хильдегунст Второй продолжил: «Ого, — сказал дракон. — Да это же прямо-таки судьба. Эта книга находится среди моих книг-чешуй, поэтому я знаю её содержание почти дословно. Короче говоря: в этой книге Мифорез, как тебе известно, находит рукопись, так и сочащуюся Ормом, и его описание напомнило мне о качестве текста, который теперь находился у меня в голове. Мифорез описывает это так: „Первой моей мыслью при виде этого текста было, что каждое слово находилось на своём месте. Каждая буква утверждалась как самодержавное произведение искусства; это было подобно балету знаков, срежиссированных в упоительный хоровод. От этих фраз исходил холод, заставлявший меня содрогаться, но то был не земной холод льда, а возвышенный, великий, вечный холод космоса“»

«Это было мышление, письмо, сочинительство в чистейшем виде», — без труда закончил я цитату по памяти: «Никогда прежде я не читал ничего хотя бы отдалённо столь безупречного».

«Именно! — воскликнул дракон. — Это были слова Мифореза — и это были мои мысли перед лицом этого совершенного текста в моей голове».

«О чём она была?» — взволнованно спросил я дракона. Мне не терпелось узнать содержание этой истории.

«Ну, это я тебе могу сказать, — с улыбкой ответил дракон. — Она всё ещё целиком у меня здесь». Дракон постучал когтем по виску. «Но до этого мы доберёмся позже, мой маленький друг». Он откашлялся. «В моём черепе происходила революция. Вменяемые области моего мозга постепенно брали командование на себя. Над телом, над всеми моими привычками. Я давно перестал пожирать всё, что движется. Ведь мне доставляло куда больше удовольствия беседовать с живыми существами, чем жевать их. Тем более что те, кто владеет речью, просто невкусны — это можно считать общим правилом. Как и с девственницами. Еды в болоте и без того было в изобилии. Она не обязательно должна была иметь ноги, крылья или плавники. Годились и листья с кореньями. Я почти стал вегетарианцем». Дракон широким жестом указал на затянутое туманом болото.