Во сне я видел мать Гоце Делчева. Она медленно шла по городу, сгорбившись под тяжестью лет. Многие останавливались, чтобы поклониться матери-героине, поцеловать ей руку. В глазах у нее стоял отсвет пожарищ Кукуша, волосы были серыми от пепла, оставшегося от родного дома. Так, не спеша, переходила она площадь, на которой спустя годы встал, отлитый в бронзе, ее сын.

Она так и не дождалась своего сына, стройного, устремленного в будущее. Вспоминала только слова поэта и бунтаря из Чирпана Пею Яворова:

«19 апреля Гоце рассказывал товарищам, какие сны ему снились когда-то и что они оказались пророческими, так как предсказали гибель многих товарищей, и добавил:

— С нашей жизнью и фаталистом станешь. Ночью мне снилось, будто ударили меня турки в самое сердце. Штипская чета разбита в Карабинцах. Милан, брат мой, в этой чете, убит, наверно.

Гоце не снилась смерть второго, младшего брата. Милан погиб гораздо позднее, летом в Неманци, Кукушском крае. Оказывается сон предвещал его смерть».

Сколько раз повторяла она эти слова, шептала их, как молитву…

Я видел Гоце. Легендарного Гоце, бесстрашного, прошедшего через огонь сражений. Он учительствовал в Банско, в Струмишском и Штипском краях, но главным его делом было другое — по примеру Левского он создавал комитеты, готовил народ к восстанию. Как Левский, сегодня он появлялся в Неврокопе, а завтра уже был где-то высоко в дебрях Пирин-горы, откуда шел в Папазчаир или Голешево. Там, попав в окружение, он едва спасся и спас своих товарищей, и снова крутыми горными тропами шел в какое-нибудь село.

Он учился в болгарской солуньской гимназии, потом в военном училище в Софии. Готовился стать военным, командиром роты, но когда была раскрыта его связь с социалистами, Гоце поспешили исключить из училища.

Тогда он решительно пошел дорогой борьбы, захватившей умы и сердца людей, стал одним из руководителей этой борьбы. Не испытывая ненависти к турецкому народу, он люто ненавидел османских правителей, которые зачастую в одинаковой мере грабили и болгар, и турок. Хотел освободить свой родной край, чтобы все жили мирно и счастливо. Это ему принадлежат бессмертные слова, которые и сегодня актуально прозвучали бы даже с самой высокой трибуны:

«Мир должен стать полем культурного соревнования между народами».

Старые чабаны Пирина и Ограждена, Беласицы и Рилы рассказывали мне о Гоце. Все говорили о нем — и горы, и люди.

Во сне я видел его мать. Я думал о ее сыне, которого она, простая болгарка, родила и воспитала. Она помнила его святые слова.

Помню их и я. Сколько раз я повторял их, знаю, где находится село Баница и та страшная могила, поглотившая бесстрашного апостола свободы. Мальчиком я был там. Стоял у могилы, молчал и слушал эти слова.

Шла старая мать, наверно, ей хотелось дойти до сына, до Гоце.

А он поднимался над горами, над реками, все выше и выше с каждой новой песней, входил в каждое сердце, согревал каждый дом.

Его не стало. Но после него оставался Яне Сандански, которого люди называли просто Яне. Позднее имена их встали рядом, как имена Левского и Ботева. Как имена настоящих братьев, породнившихся в общей борьбе.

Яне продолжил путь, оборванный вражеской пулей под Баницей. Этот путь был страшен: пожарища Ильинденского восстания, тайные комитеты, преследования и гонения — всего не перечислишь. Он избрал своей крепостью Мелник. Укрытием ему служил один дом с бойницей и Роженский монастырь. Там, в горах Пирина, под чистым пиринским небом было его гнездо. Он жил, как живут орлы. Каждый день он отправлялся в Свети-Врач или Неврокоп, Банско или Петрич.

Ему устраивали засады, но пуля не брала его. Однажды погиб один из самых молодых его четников.

— Посмотрите на него хорошенько, — обратился он к чете. — Его не оплачет ни мать, ни жена. Такова наша судьба. Кто боится умереть такой смертью, может идти домой.

И высоко подняв голову, он пошел прямо вверх, к Пирин-горе. Даже не оглянулся. Шагал сквозь лесные чащобы, переходил вброд горные речки и, только достигнув хребта, обернулся — за ним шла вся чета.

Никто не вернулся домой.

Я посмотрел в сторону Пирина — разве есть вершина, под которой он не сражался, разве найдется поляна, где он не останавливался на привал с верной дружиной?

Хотели назвать его Сандан-паша. Но он, оседлав белого кона, поспешил в Пирин, чтобы стать братом орлам и соколам, сыном тех людей, ради которых он боролся.

Когда в 1912 году освободился и этот край, он ушел в Роженский монастырь, в свою гайдуцкую обитель. Здесь его часто навещали боевые товарищи, они вспоминали о минувших днях и снова расходились по селам. Взошла заря свободы, османское иго отошло в прошлое, но все-таки что-то было не так, как думалось и мечталось.

Однажды старые воеводы из Неврокопа пригласили его в гости. Спустился он в Мелник, оседлал свою лошадь Мицу, но она вздыбилась и потянула назад. Ни за что не хотела трогаться с места.

— Плохая примета, Яне, — испуганно сказала ему сестра. — Отложи поездку, беду чует лошадь.

Но Яне никогда не возвращался с полпути. Если уж начинал — доводил до конца. Приструнил лошадь и двинулся в путь.

Ехал через горы, которые были для него отцом с матерью, были его радостью и силой, слушал песни птиц и не думал, что где-то там, у Папазчаира притаились убийцы, нанятые царем Фердинандом.

Когда он достиг поворота, из-за буков раздались выстрелы. Он спрыгнул с лошади, вытащил револьвер, но спину обожгло огнем, и он упал. Над ним шумели зеленой листвой деревья. Было это 22 апреля 1915 года.

Не брала его пуля пятивекового поработителя. Сразил выстрел наемного убийцы, подосланного Кобургом и болгарской буржуазией.

Он лежал под буками, а Пирин склонял над ним свои гранитные вершины, тяжелые тучи оплакивали его, ласкал гайдуцкий ветер. Горное эхо разносило его слова:

«Человек рождается, чтобы бороться: раб — за свободу, свободный — за совершенство».

Я видел их рядом — Гоце и Яне. Они навсегда вошли в нашу историю, неразлучные и вечные. Их именами названы два города: Сандански — по одну сторону Пирина, Гоце-Делчев — по другую.

Спускаются к ним горные тропы, горы дарят им цветы, а вольные ветры поют песни и спрашивают — не набродились вы еще по Пирин-горе с гайдуцкими ружьями и гайдуцкими песнями? Нет, не насмотрелись они на эту землю, по которой катится Струма, неся свои воды вниз, вниз.

Потому и остались они навсегда здесь — под бессмертными вершинами и бессмертным орлиным небом.

А большего им и не надо.