Все произошло совершенно неожиданно. По телефону настаивали:

— Сегодня будет вечер народного творчества. Ждем вас.

И положили трубку. Даже не сказали, откуда звонят.

Это могли подстроить только друзья из Банско. Подбросят интересную идею, разожгут в тебе любопытство, а там отказывайся, если сможешь. И вот что-то гложет тебя изнутри, не дает покоя, и в конце-концов не выдерживаешь:

— В дорогу!

К вечеру показались белые вершины Пирина — где-то на высоте Предела открылась вся Разлогская котловина. Засветился огнями Разлог, а там и Банско. На площади все также, стоя на гранитном пьедестале, нас встретил Никола Вапцаров. Над его городом возвышались белые и синие горы, Вихрен и Тодорина вершина, чуть поодаль выстроились Стражите, действительно похожие на стражу. Пела река Глазне, прозрачная и чистая, как нерастаявшие снега на гребнях гор.

Мы были в Банско.

Вечер народного творчества начался поздно, когда над Пирином засияли звезды — такие крупные, похожие друг на друга и все же различные. Каждая светила по-своему, искрилась, переливалась на темно-синем небе, а все вместе они напоминали рассыпавшиеся искры огромного костра.

Узкими улочками Банско шли женщины, одетые в пестрые народные одежды, в ярких косынках. Они собирались на площади и стайками направлялись к клубу. Я смотрел и удивлялся: неужели сейчас вторая половина двадцатого дека? А может, я попал в времена Отца Паисия? Для полноты ощущений не хватало только цокота копыт о мостовую да длинных караванов, везущих товары в Салоники или Беч, как это было столетие назад, когда Банско был одним из самых оживленных торговых центров. Шли девушки и молодки, обряженные в старинные народные одеяния, украшенные искусной вышивкой, на которой цвели все цветы Пирин-горы, играли пиринские потоки, переливалось разнотравье солнечных полян.

Они шли — стройные и красивые, а я думал, что это спустились с гор сказочные видения, заполонив город своей красотой.

Женщины шли по улицам, спешили на вечер народного творчества, а я стоял, очарованный, и думал — видно умылись они пиринской озерной водой, прихорошились пиринской дикой геранью.

Войдя в зал, я совсем утратил чувство реальности и мне показалось, что нахожусь под высоким открытым небом, на гайдуцкой поляне. Вокруг были банские девушки, молодые женщины, но не те, что днем работали в поле, сидели за счетными машинами или собирали аппаратуру на заводе телефонной техники, — а совсем другие, какие бывают только в народных легендах и сказках. Любая из них могла встать, улыбнуться и сказать:

— Я из большого рода Паисия.

И я бы поверил.

— А я родственница Неофита Рильского.

И ей бы поверил.

— А я сестра Николы Вапцарова.

И я опять бы поверил, хотя знаю одну-единственную сестру поэта.

Но это не самое главное. Главным был царивший здесь дух. Он чувствовался во всем — в словах, манере держаться, особым блеском отражался в глазах. Это был настоящий дух Банско — древний и вечно молодой, нежный и бунтарский, тихий и бурный, как горные грозы.

Запели песню о высокой сосне, голоса то звучали низко, то взлетали ввысь:

И росла сосна высокая, вот уж пробила она крышу и поднялась высоко-высоко, к самым звездам, ее зеленая крона терялась где-то в далеком, неуловимом пространстве. А, может, это все казалось мне. Потому что в зале не было сосны, а были только женщины и старинная песня, в которой поется о сосне.

— А сейчас мы представим обычай «нишане», девичье гадание.

Собрались девушки на площади, зашептались и вот одна из них крикнула:

— Пусть каждая из вас положит в котел свою примету.

Сняли заколотые в волосы цветы, опустили их в котел и пошли искать цветущий розовый куст. Бродили по тихим улочкам, чтоб не слышали их парни, заглядывали через высокие ограды, осматривали розовые кусты. Все были хороши, но в одном дворе увидели самый красивый — все цветы распустились пышным цветом, нежный аромат окутывал их.

— Здесь есть девушка на выданье, — сказала ворожея. — Поэтому так расцвели розы.

Поставили котел под куст и разошлись. На рассвете собрались девушки снова, взяли котел, накрыли пестрым платком и уселись в кружок вокруг. И завели песню о Пирине — о стройной ели и высоком дубе. Пока звенела песня, ворожея опустила руку под пестрый платок и вытащила первый цветок, девичью примету, и спросила — чей?

Ответила русая девушка и тогда все засмеялись:

— Скоро на свадьбу позовешь. Парень наш, здешний, раз поется о Пирине, о стройной ели и высоком дубе.

Подхватили новую песню, что поется на Юрьев день, или по-здешнему Георгиев день, — о молодце с длинной пастушьей палкой, украшенной букетом полевых цветов, в белой барашковой папахе, лихо сдвинутой набекрень. Ворожея вытащила новый цветок и спросила: чей?

Отозвалась веселая девушка. Опять смех:

— Раз поется о Георгиевом дне, знать, суженый твой — Георгий.

Полилась песня о синем Дунае. Вот ворожея достала новый цветок, и высокая статная девушка протянула руку: мой!

— Далеко забросит тебя судьба, — шутили все, — в песне поется о Дунае, видно, там свой дом строить будешь.

Над ними цвели розы, пышные, благоухающие, а мне все казалось, что и сами девушки — весенние цветы на тонких ветках, что корни розового куста — это их корни, уходящие в родную землю, Боже мой, если бы и я опустил в тот котел свой цветок, что бы они мне предсказали? Мне бы хотелось только одной судьбы — всегда быть здесь, рядом с Пирин-горой, среди этих песен и этих людей, под этими звездами. Большего мне и не надо — только Пирин-гора и любовь, которую бы я носил в душе своей. Чтобы я шел, шел через горы и нигде не останавливался, пока не сольюсь с воздухом и солнцем, с птицами и ветрами, с этим миром.

Пели девушки, доставали из волшебного котла цветок за цветком, а я задавался вопросом — может, нам надо вспоминать народные обычаи, чтобы жизнь наша стала поэтичней и красочней. Опустишь в котел свою примету — и узнаешь судьбу свою.

Пели девушки под розовым кустом, от их мелодий краски становились все ярче, и мне хотелось, чтобы никогда не кончался этот праздник, чтобы все лилась песня над реками и травами, над гранитными громадами.

Все это, конечно, был только обычай. Я хорошо понимал — он ушел в прошлое и никогда не вернется, но прикоснешься ли к минувшему — начинаешь лучше понимать свое настоящее, настоящее этих девушек, этих людей. Всегда жила в них эта чистота, которую передавали они из рода в род, из поколения в поколение, чтобы дошла она до наших дней и передалась дальше, нашим потомкам. А ведь как это важно — сохранить то драгоценное и неповторимое, что завещали нам деды.

А ворожея все доставала цветы из котла, девушки пели, весело смеялись, и на душе у меня было хорошо.

В окна заглядывал Пирин. Может, и он в этот вечер был похож на огромную розу, цветущую под высоким небом над землей, над моей жизнью? Может, века назад в какой-то незримый котел положили люди свои цветы и на них загадали, кто каким будет, когда придет свобода, когда взойдет солнце? Сейчас белые заснеженные тропы пересекали Пирин вдоль и поперек, вели к старым гайдуцким и партизанским полянам, пролегали через вершины, спускались в города и села, неся людям радость и веру в завтрашний день. Пели девушки под розовым кустом, а куст тот был не в зале, а на Пирин-горе, среди звезд и снега, у самого Вихрена.

Вечер народного творчества подходил к концу. Сколько обычаев осталось неувиденных, сколько песен неспетых, сколько преданий нерассказанных! Нужно прожить всю жизнь здесь, среди этих людей, у этой горы, но и жизни не хватит, чтобы до конца узнать душу народную. Но этот банский обычай «нишане» навсегда останется со мной, останется красота банских девушек, которые завтра, надев повседневную одежду, опять встанут на свои рабочие места. Они уже не будут похожи на сегодняшних — в народных одеждах и косынках. Все равно! Ведь лица и голоса останутся теми же. Я заглянул в их души, где жили неповторимые песни и обычаи.

Мы возвращались той же дорогой, но еще долго у меня перед глазами стоял розовый куст и под ним волшебный котел, полный цветов. Стоит опустить в него руку, достать свой цветок, назвать свое имя и сказать:

— Пусть мне достанется Пирин!

И все сбудется.

На землю сыпались лепестки розы.