Прозвенит, бывало, школьный звонок, и седая старушка, все еще прямая и стройная, подходит к ограде и долго-долго смотрит на школу. Мимо проходят девчонки и мальчишки с портфелями. Почему она здесь? Что она ищет, чего ждет? Чтобы звонок вернул ей молодость? Или, может, ей хочется снова надеть нарядное платье и, взяв в руки классный журнал, по звонку войти в класс?

Ее знали все. Это была старая петричская учительница Елена Янева. Ученики, которые каждое утро спешили в школу, были внуками и правнуками ее учеников. Сколько раз и она вот так же спешила, а теперь школьный звонок возвращал ее в пору молодости, к большой правде ее жизни.

Я называл ее тетей Леной, хотя она была теткой моему отцу. Слово «бабушка» никак не подходило ей. Эта стройная задумчивая женщина и для меня была примером патриотизма и любви к людям.

Она закончила болгарскую Солуньскую девическую гимназию в тот тревожный девятьсот третий год, когда в салоникском порту взорвался корабль «Гвадалквивир».

Болгарская диверсия — разнесся по улицам города слух, и им, болгарским девушкам, приехавшим сюда, чтобы получить учительский диплом, запретили выходить за ворота гимназии.

«Все море светилось, озаренное пламенем пожара, — вспоминала она спустя годы. — Мы смотрели из окон и завидовали этим смелым людям, которые хотели привлечь внимание мировой общественности к судьбе порабощенной земли».

Тогда же несколько революционеров сделали подкоп под банком, который был салоникским отделением «Банк оттоман». Много дней и ночей вели они туннель к подвалам банка, чтобы раздобыть деньги на оружие. Повсюду слышалось имя Орцето и его товарищей.

И тогда случилось нечто страшное. Рассвирепевшие османские солдаты с ятаганами и винтовками пошли по болгарским домам в Салониках. Они жгли лавки болгарских купцов и убивали детей, говоривших на болгарском языке. Большая разъяренная толпа подошла к Солуньской девической гимназии. Османы хотели надругаться над невинными болгарскими девушками.

Дорогу им преградил рослый сторож, албанец, с пятью пистолетами за поясом и двумя в руках.

— Только через мой труп, — сказал он и направил дула на османов. Они долго напирали, стреляли в воздух. Ушли, угрожая, что когда-нибудь вернутся и отомстят.

Елена Янева была свидетельницей этих событий — в то время она заканчивала гимназию. Увиденное навсегда врезалось в память.

Через месяц она вернулась в родной город с дипломом об окончании гимназии.

Встретил ее отец, старый портной, который всю жизнь иглой зарабатывал на хлеб, и сказал:

— Отдохни лето, а осенью поедешь учительствовать в Мелник. Яне Сандански поручительство дает.

Испугалась она. В Мелнике жили болгары-бунтари, османы-поработители и греки-купцы.

В конце августа посадили Елену Яневу на сивого коня, и вместе с отцом и двумя четниками поехала она в Мелник. По дороге встречался всякий люд — и неверные, и разбойники, — опасно было отпускать девушку одну. Долго ехали — дороги были грунтовые, узкие, забитые телегами и повозками с впряженными в них ослами. К вечеру свернули на дорогу, ведущую к Мелнику. Показались первые белые песчаные пирамиды — островерхие, внушительные, словно изваянные неведомым скульптором. Свернув на мощеную улицу, они увидели высокий дом у старого явора.

— Это школа, — сказал один из четников. — Здесь будешь учить детей болгарской грамоте и здесь будешь жить.

Так началась ее жизнь в Мелнике. Впервые она встретилась со своими учениками под небом самого маленького городка Болгарии. Иногда ночью слышались выстрелы, раздавались крики со стороны турецкого или греческого кварталов, на улице метались чьи-то тени, и каждый раз она обмирала — а вдруг ворвутся ночью в школу?

Однажды утром нашла записку, кинжалом пригвожденную к двери школы. Написано было по-болгарски:

«Учительница, если в три дня не уберешься из Мелника, этот кинжал перережет тебе белую шею. Осман».

Руки, еще по детски тонкие и нежные, держали листок. Она старалась быть спокойной. В сущности, это был смертный приговор.

Послала сторожа с запиской в Роженский монастырь, где обосновался Яне. Через три часа сторож вернулся в сопровождении нескольких четников и передал наказ не волноваться, а продолжать начатое дело. Узнали, кто автор записки.

День за днем миновали первые месяцы. Из окон школы все чаще доносились болгарские песни, летели над городом, привычным ко всякой речи. Следующей весной, когда в Мелнике стало еще неспокойней и зачастились убийства, пожары и грабежи, в школе неожиданно появился высокий мужчина с длинной бородой и высоким лбом. Глаза его светились добротой, но взгляд был острым и проницательным.

— Яне! — представился он. — Спасибо тебе, учительница. Ты выполнила свой долг. Завтра возвращайся к своим, домой. Там ты тоже нужна.

Елена Янева попыталась протестовать, но Яне был неумолим. Пожав ей на прощанье руку, он ушел по крутой тропе, ведущей к развалинам крепости деспота Слава.

Когда она вернулась в Петрич, у ворот дома ее встретил отец. Обнял дочь, успевшую вырасти за это время. Показал рукой на желтое здание школы, приютившееся возле болгарской церкви, неподалеку от их дома:

— Нужно здесь, в греческом квартале, рядом с греческой школой открыть болгарскую, а то наши дети учатся по-гречески, чтобы потом заниматься торговлей. А это плохо.

Вызвали ее в церковное настоятельство. Седовласый священник сказал:

— Мы получили из Константинополя разрешение открыть болгарскую школу. Нашли и место — в одной из комнат в доме Тимо Берберина.

Тимо Берберин приходился ей родственником.

Работу начала на следующий день.

Сначала пришли только двое ребят. Так было до конца лета. К осени учеников стало уже четверо и она обрадовалась. Учителя из греческой школы смеялись над ней, но, глотая обиду, она продолжала учить ребятишек читать и писать по-болгарски. Потом их стало семеро. В маленькой комнатке, похожей на келью, детские голоса звучали все уверенней, иногда они слышны были даже на улице.

В конце марта девятьсот пятого года девять болгарских детей ушли из греческой школы и записались к ней. Это не понравилось греческим учителям, греческие купцы в квартале насторожились да и турецкая управа обратила внимание на школу. Беда не заставила себя долго ждать.

После школы она пошла на базар. Возвращаясь мимо лавки отца, она против обыкновения не зашла к нему, а поспешила дальше, даже не глянув в его сторону. Отец заметил ее в приоткрытую дверь. Отложил иглу и сказал:

— Что-то случилось, иначе бы заглянула хоть на минутку — и побежал за нею следом.

Елена Янева пересекла улицу, бегом обогнула церковь и оказалась у дома Тимо Берберина. Остановилась перед дверью класса: «Значит, правда!». На двери был наклеен приказ о закрытии школы, скрепленный двумя восковыми печатями. Они краснели, словно два кровавых пятна. Словно два кляпа, забитые в горло ее ученикам. Елена хотела было сорвать страшный приказ, но две сильные руки оттащили ее в сторону.

Руки отца.

— Не спеши, Ленка, а то станет еще хуже. Напишем новое письмо от имени церковного настоятельства. Грекофилы оклеветали тебя перед турецкими властями, и вот результат — две печати.

Она не могла примириться с местью, с насилием, с несправедливостью. Вновь вспомнилась ей записка, кинжалом прибитая к двери школы в Мелнике, и она сказала:

— Нет, не боюсь я их и не отступлю от своего. Все равно буду учить детей родному языку.

Не имела права испугаться и отступить. Помнила, что рассказывал отец о ее деде. Когда привезли колокол для церкви св. Николы, что в верхнем квартале, у Виздула, старик первым пришел. Перекрестился, поцеловал холодное железо, потом нагнулся, чтобы посмотреть на железный язык колокола. Взялся покрепче, ударил в одну сторону, ударил в другую и прослезился:

— Люди, отныне колокол будет звонить болгарским языком, болгарским языком будить нас будет.

Воспоминания поднимались волной, придавая ей силы. Дед ее радовался колоколу, его родному болгарскому голосу. И она не отступит, несмотря на запреты и печати. Собрала своих учеников и перешла с ними в Виздулский квартал. Там была болгарская школа, преподавали в ней болгарские учителя. Дали ей небольшую комнатку, там и закончила она учебный год. Оставались только экзамены.

Построила своих учеников по двое, и двинулись они к греческому кварталу, громко распевая болгарские песни. И сама она запела. Из распахнутых окон выглядывали недовольные греки, но она решительно шла впереди и пела.

У дома ее встретил отец:

— Ленка, есть радостная весть для тебя. Разрешают снова открыть школу в доме Берберина.

Она улыбнулась. Значит, все-таки победила.

Повела учеников в классную комнату и там провела экзамены. К ней приходили в основном болгарские дети, учившиеся в греческой школе.

Так жила она — наша бабушка Елена, которую я всегда называл тетей.

Недавно я снова побывал в родном городе. Зашел в небольшой музей, открытый в читалиште{11}. Елена Янева умерла в 1962 году. Но с фотографии она смотрела на меня все такая же, какой я ее видел в последний раз — седая женщина со строгим, вопрошающим взглядом. Когда-то я не понимал, что ищет она, глядя на идущих в школу ребятишек, и догадался об этом только сейчас — она искала свою молодость, своих учеников. И продолжателей своего дела.

Мне хотелось взять в руки школьный звонок, поднять его высоко над головой и звонить, звонить, чтобы его звон был слышен до самого неба. Если услышит его бабушка Елена, непременно сойдет с выцветшей фотографии и снова пойдет в школу.

Другой я не мог ее представить.