24 мая 1978 года. Я ехал поклониться могиле первоучителя Кирилла. В памяти всплывали дошедшие до нас из глубин истории его слова, они звучали во мне с новой силой.

Я подъезжал к Вечному городу.

Рим дал о себе знать сначала теплым дыханием, потом стройными пиниями, взбегавшими вверх по холмам. Но настоящий Рим, легендарный Рим я увидел, проходя мимо его руин, которые, казалось, говорили в своем безмолвии:

— Мы Рим, Рим твоих мыслей.

По этому мрамору ступала величественная история, в этих катакомбах она отсчитывала свои шаги, застывшие руины Колизея слышали крики гладиаторов. Я ходил старыми римскими дорогами, время не пощадило их, заглядывал в богатые дома-галереи, переступал пороги знаменитых кафедральных соборов, стремясь открыть для себя все то, о чем слышал и читал. Где проходил Микеланджело, где останавливался в поисках модели, чтобы украсить столицу Италии и всю землю такими скульптурами, которые переживут время? Под какой аркой стоял Леонардо да Винчи, неспокойный дух которого, воплощенный в гениальных творениях, спустя века волнует планету? Где Тициан и Веронезе, Бернини и Боттичелли, на какой римской площади они находили прообразы своих бессмертных созданий? Где покоятся мощи тех поэтов древности, что прошли костры и гильотины, чтобы спустя века воскреснуть в душе поколений?

Над Ватиканским государством, в сердце итальянской столицы все так же величественно возвышается собор Св. Петра. Все так же высоко стоят мраморные скульптуры, напоминая о величии искусства, о том, что если камень вечен, то только потому, что бессмертны образы, изваянные из него.

Это было 24 мая 1978 года. Я шел древним городом, пытаясь проникнуть в его тайны, а где-то глубоко в сознании звучали слова — такие далекие и такие близкие. Они летели ко мне через равнины, преодолевали горы, чтобы превратиться в гимн:

Там, у меня на родине, сейчас пели этот гимн, сложенный в честь наших первоучителей, двух славянских братьев Кирилла и Мефодия. Пел этот гимн и я. В моем краю, под небом Пирина и Беласицы, празднично нарядные дети собирали сегодня на полях цветы и украшали ими транспаранты, сплетали венки для своих школ, где они буквами, начертанными когда-то Кириллом и Мефодием, писали на своем родном болгарском языке. Ребенком я рано выходил в этот день из дома, чтобы поклониться их образам, как поклоняются святым, подарившим людям прозрение. Моя незабвенная бабушка Елена Янева, которая закончила болгарскую девичью гимназию в Салониках, в этот день вставала перед их образами, словно перед иконой. До сих пор помню ее слова:

— Сынок, не забывай их дела. Оно свято для каждого болгарина, для каждого славянина.

Никогда не забывал я этих слов. А когда пошел учительствовать по горным селениям Огражден-горы, не только помнил ее завет, но и передавал его своим ученикам. Они приходили ко мне из бедных селений, приютившихся высоко в горах, приходили в дождь и снег, чтобы учиться болгарской азбуке, созданной двумя славянскими первоучителями.

Почему мне вспомнилось все это здесь, в Риме, именно сегодня? Может в этот день, в этом чужом для меня вечном городе, бродя его улицами, я как никогда остро чувствовал свой край? Может быть. А может, есть и другая причина. Некогда по пути сюда братья прошли Беласицу и Пирин, чтобы защитить здесь наш язык. Они шли этими каменными улицами в Ватикан, к папе, страстно желая разбить оковы догмы триязычия. Здесь, в крипте кафедрального собора Сан-Клементе покоятся мощи Кирилла, и я не мог скрыть волнения. Ведь во мне самом живет какая-то искорка зажженного им костра, и эта искорка не могла не почувствовать близости своего вечного, негаснущего начала, очага, дарящего людям свет и тепло.

Я был здесь в составе правительственной делегации, прибывшей на торжество, посвященное памяти Кирилла, а в сущности и Мефодия, хотя мощи Мефодия покоятся неизвестно где.

Было двадцать четвертое мая.

В старинном римском соборе собралось много наших соотечественников — одни приехали из Венгрии и Австрии, другие — из Канады и Австралии. У всех в руках были цветы и венки, как и по всей Болгарии в этот день.

Вместе со всеми я спустился в крипту собора Сан-Клементе, ступень за ступенью, шаг за шагом. Первое, что я увидел в глубине, была мраморная плита и саркофаг, где покоились мощи Константина Философа — Кирилла. Он был здесь, под этим камнем, отломленным от высокой скалы или исторгнутым из сердца самой земли. Невидимый, он продолжал читать свою Предсмертную молитву:

«Объедини в единодушии и создай достойных людей, которые бы думали одинаково о твоей истинной вере и праведном исповедании и вдохни в сердца их слово своего усыновления!»

Здесь же, под болгарской мозаикой, несколько лет назад от имени болгарского правительства было написано:

«Славянам-первоучителям — от признательного болгарского народа».

Признательность зажгла сотни свечей под сводами крипты, признательность преклонила колени перед святыми мощами, собрала здесь людей со всех концов земли, принесла цветы с полей Болгарии — колыбели великих братьев. После смерти Кирилла и Мефодия многие их ученики были проданы как рабы в разные страны. Только те, которые остались в болгарских землях, смогли продолжить дело первоучителей, создать новые школы и воспитать последователей. О них в «Истории славяно-болгарской» Паисий Хилендарский писал:

«Пятеро святых — Климент, Савва, Ангеларий, Наум и Эразм — жили во времена святых Кирилла и Мефодия. Родом болгары, обучены они были по-эллински, были известны везде и вели святую и славную жизнь».

Пред каменным саркофагом встали болгарские священники. Они отслужили торжественный молебен в память о первоучителях Кирилле и Мефодии. Под мрачными сводами звучала чистая славянская речь, лилась волнами, волнами — будто шумели колосящиеся хлеба Добруджи и Фракии, гордые ели Пирин-горы. Я слушал эти псалмы у святых мощей брата Кирилла, и из глаз моих текли слезы. Нет, это были не слезы, а пенистые реки, что сбегают с моих гор, которые вместе со мной находятся здесь, в этом соборе, отдавая дань уважения великому делу. Не было ангелов на стенах, только наши тени раскачивались при свете свечей, а мне все казалось, что вот-вот поднимется из саркофага Кирилл, взойдет на возвышение, встанет рядом с врачанским митрополитом Калеником и начнет служить молебен. Рядом с ним из небытия появится Мефодий и, как когда-то, они снова благословят славян.

Кирилл, Константин-Философ был здесь. Помнится, учеником петричской гимназии я старательно учил наизусть Похвальное слово Климента, которое он сочинил, сопровождая мощи Кирилла в Рим. И пока в соборе продолжался торжественный молебен, мне слышался голос Климента Охридского:

«Какие уста могут передать сладость его учения или какой язык может рассказать о его подвигах, трудах и добродетелях?.. Его язык излил сладкие и животворные слова, его пречистые уста расцвели, словно цвет, через его мудрость; его пречистые перста создали книги, эти духовные органы, и украсили славян светозарными буквами».

Здесь, в соборе Сан-Клементе с еще большей силой зазвучали заключительные строки Похвального слова:

«Блаженны пресветлые нозе твои, которыми ты как солнце обходил весь свет, просвещая своим боговдохновенным ученим. Блаженна пречистая церковь твоя, в которой почивает многоразумный и богоречивый язык твой».

Славословия эти звучали под самым Римом так же, как столетия назад, когда на этом месте их исторгал из своего сердца Климент. Я слышал их, и ни время, ни границы не могли помешать мне. Будто стоял он на заснеженной вершине моего Пирина и люди внимали ему. Вдохновенные слова слетали с вершины, растекались по земле реками, спешили людскими тропами, разнося по всему миру славу о славянских просветителях. Они достигли и крипты, проникли в сердце каждого присутствующего здесь. И только теперь я в полной мере понял, почему с такой гордостью за болгарскую письменность писал Неофит Рильский{4} из Банско:

«Достаточно уже наше имя болгарское поносили средь всех народов… До каких пор невежество? До каких пор сон глубокий? Хватит спать, как спала наша Болгария до вольных веков. Проснитесь хотя бы сейчас».

Рядом с ним вставал Йордан Хаджиконстантинов-Джинот:

«Мы, болгары, имеем преполную и высокодостойную славу от других славян и достойны этой чести, потому что мы даровали им письменность».

Здесь были все, кто продолжил дело Кирилла и Мефодия. Все слушали этот торжественный молебен, исполнивший крипту собора чем-то святым и народным, таким болгарским и сильным. Может быть в миг такого волнения Димитр Миладинов{5} сказал, чтобы его услышали и другие:

«Радостью полнится душа моя, когда вижу ваше стремление и любовь к родному языку… Фанариоты проклянут нас, как и раньше будут говорить, что болгарская письменность против бога. Но прошло то время».

Его мысли словно продолжил Григор Пырличев{6}:

«Столько нас, болгар, ругали и презирали все народы, что уже время опомниться… Время показать себя на людях. Такое трудолюбие, как у болгар, редко встречается у других народов, оно облагородило нас…»

Священники служили торжественный молебен, а я слышал мудрые заветы, дошедшие сквозь века. Мои предки, далекие продолжатели этого святого дела, подходили, разговаривали со мной, беседовали с каждым болгарином, стоящим у саркофага Кирилла. Может, вот так и передавалась наша сладкая и мудрая речь от человека к человеку, от горы к горе, оставаясь вечной в своей чистоте и самобытности, несмотря на пятивековое османское иго. Это тот язык, который я впитал с молоком матери у подножия Беласицы, это тот язык, на котором сложены мои песни о родном Пирине, Риле и Родопах. Эта речь звенит вокруг меня, превращаясь в силу и воздух, без которого моя жизнь была бы немыслима. Я не имел права забыть хоть один единственный ее звук, потому что каждый настоящий болгарин мог бы подписаться под тем, что много лет назад написал поэт Райко Жинзифов{7}:

«Мы не должны забывать, что наши славянские просветители и создатели славянского письма Кирилл и Мефодий родились в болгарской или, что то же самое, в славянской Македонии, что они жили и выросли среди того народа, прадеды которого говорили на том же языке…»

Свечи в крипте догорали, но огонь их жег сердца, отражаясь ярким светом в глазах каждого, кто пришел в это святое для каждого болгарина место поклониться памяти первоучителя.

Я прикоснулся к каменному саркофагу. Преклонил колени перед этими родными останками, перед святыней. Хотелось говорить, исповедоваться в своей любви и преданности делу первоучителей, но не хватало сил. И тогда вспомнилась молитва Кирилла, обращенная к Григорию Богослову:

«Потому и прими меня, с любовью и верой преклоняющего пред тобой колени, и будь мне учителем и просветителем!»

Повторил эти слова, потому что более сильных не мог сыскать.

Возложив цветы, собранные на Пирине и Беласице, окропленные водой Струмы, я запел вместе со всеми в крипте:

Пела признательная Болгария.

Эта песня сопровождала меня до ворот Ватикана. За многие столетия здесь побывало немало королей и императоров, ожидавших приема и благословения, может, в этом зале когда-то стояли Кирилл и Мефодий, принявшие множество страданий в борьбе с догматизмом, о чем Мефодий писал в своем каноне в честь Димитра Солунского:

«Почему, о мудрый Димитр, только мы, твои бедные рабы, лишены твоей красоты и любви к создателю, и вынуждены бродить по чужим странам и городам и страдать от суровых солдат язычников и еретиков…»

24 мая 1978 года папа Павел VI сразу же принял болгарскую правительственную делегацию, прибывшую почтить память первоучителя Кирилла. Я слушал его слова и думал о том, что мне, сыну бедного рабочего петричского лесничества, удалось побывать в Риме, на приеме у папы благодаря учению Кирилла и Мефодия.

Передо мной был папа Павел VI, глава римской католической церкви и Ватиканского государства. Он подчеркнул, что дело Кирилла и Мефодия является миротворческим и большая заслуга нашей земли в том, что она сберегла его для славянства и человечества.

Он благословил землю, родившую их.

Благословил горы, вдохновлявшие их своей красотой.

Это было 24 мая 1978 года.

Я вышел на площадь перед собором Святого Петра. Передо мной было Ватиканское государство, передо мной был Рим и святой кафедральный собор Сан-Клементе, где покоятся мощи Кирилла. Много цветов было возложено к саркофагу и среди них — букетик скромных цветов, собранных на Беласице и Пирине. Я уходил отсюда, но после меня будут приходить все новые и новые люди моей земли, потому что могила Кирилла стала для болгар чем-то вроде гроба Господня.