Где бы я ни был, Пирин всегда со мной. Его вершины отражаются в глазах моих, его серебристые реки поют в душе моей, придавая силы моему голосу. Крикну ли — мой голос слышат даже звезды. Так и на этот раз. Я гостил в одном фракийском селе.

Пожилой крестьянин с натруженными руками остановился и сказал:

— Могуч ты, как Пирин…

— Так я ж оттуда.

— С Пирина?

Присвистнув, он обошел меня со всех сторон, оглядывая, будто ожидая увидеть пиринскую тропу или снежную вершину. А я стоял, как стоял бы каждый, и спрашивал себя, серьезно ли говорит этот крестьянин или просто шутит.

— Догадался, что ты оттуда. По твоему голосищу.

Никогда я не думал о своем голосе. Верно, иногда на литературных чтениях просили читать потише, чтобы не оглушать людей, но никогда мне и в голову не приходило, что по голосу можно определить, откуда я родом. Если так, то все жители горных селений должны быть громогласными. Помню, как перекликались чабаны в Пиринских горах. Они переговаривались через вершины, как соседи через плетень. Их голоса перекатывались по долам, взметались на высокие кручи и встречались где-то вдали. Эхо подхватывало их и передавало дальше, и так шел разговор. Говорили, что голоса их, словно высечены из камня. И мое воображение рисовало гранитные утесы. Они громоздились над пропастями, страшные и неприступные, излучая необыкновенную красоту, но оставаясь холодными. Я знал многих пиринских чабанов. У них были действительно суровые голоса, но в них было столько тепла, способного согреть даже горы в студеную зиму! Нет, голоса их не высечены из камня…

— Так, говоришь, с Пирина? — тронул меня за рукав пожилой крестьянин.

Воспоминания о Пирине исчезли. Я посмотрел на человека, стоявшего передо мной, наклонился и в свою очередь сказал:

— Оттуда, дед, оттуда.

— Догадался я, догадался…

Мы пошли пыльной проселочной дорогой. Она вилась за домами, выводя прямо в поле. Да поле ли это? Огромное пространство пшеницы, распростершееся до горизонта, до самого синего неба. Колосья качались, тяжелые и крупные, склонялись над дорогой и будто приговаривали:

— Добро пожаловать, добро пожаловать!

Сорвав колос, стер его — и на ладонь выкатились несколько золотых зерен. Они поблескивали, чистые, словно новорожденные.

— Славное жито. Но и у нас теперь земля хорошая, — сказал я больше самому себе. — И хлеб хороший родит.

— Родит, родит, — засмеялся крестьянин. — Только смотри, чтоб и с тобой не сталось, как с одним вашим когда-то.

Мы шли. Человек рассказывал. Я слушал.

В тридцатые годы переселился сюда один крестьянин из далекого пиринского села. С женой и двумя детьми. Весь его скарб в одной корзине уместился. Построил хибару на краю села и жил. Батрачил на одного сельского богача. С утра до вечера работал с женой в поле, пахал, сеял, а когда в июне налился колос, остановился он как-то в поле и не знает, сон ли ему снится или наяву видит столько зерен в одном колосе. Богатство для него измерялось только хлебом. У кого пшеницы и хлеба вдосталь — значит богат. Шел он полем и повстречал этого фракийского крестьянина.

— Ну как, сирый человече, хорошо у нас жито? Смотри, как поспело!

— Хорошо-то, хорошо, да у нас лучше — зерна, как вишни!

— Да ну! Чего ж ты не остался там, а пришел сюда, во Фракию, счастья искать?

Задумался переселенец из моих краев, почесал за ухом, да и ударил шапкой оземь:

— Да что мне, камни есть там, что ли?

И пошел своей дорогой.

Слушал я рассказ фракийского крестьянина о своем земляке и улыбался. Уверен, что все было именно так. Даже знаю, что слова переданы точно, как они были сказаны тогда, много лет назад. Сейчас поля не окинешь взором, тяжелые машины бороздят массивы, нарушают тишину, вселяя в нее жизнь. Старое фракийское село стало похоже на городок, я радовался радости этого человека, чувствовал его гордость. Он непоколебимо верил, что после того сентябрьского дня в сорок четвертом хорошо стало везде, и сейчас уверял меня, что нет лучше жизни, чем в их селе. Я слушал его слова и, сам того не желая, вспомнил о веселой поговорке шопов{2}, что нет горы на свете выше Витоши.

Пусть этот человек говорит так о своем крае. Столько лет он был бедным пахарем. Сейчас он может гордиться достигнутым, новым в своем новом селе. Может поэтому ему захотелось пошутить со мной. А вдруг и я, как тот переселенец, скажу, будто у нас зерно как вишни.

Лучше всего мой край виден с высоты, с вершины. Потому что Пирин, это не только Вихрен, а целый венец из гор — из семи гор. Возле Пирина, выстроившись, словно конница, испокон веку и на вечные времена несутся Беласица и Славянка, Родопы и Огражден, Рила и Беровские горы. Я слышу громоподобный топот под небом моего края и кричу им: куда летите, куда спешите, мои любимые горы? Куда ведешь их, старый воевода Пирин? Над вершинами не облака плывут, а развеваются, путаясь высоко в небе, серебряные гривы. Снова спрашиваю я Пирин, куда ведет он эту горную конницу? Молчит Пирин, только далекое эхо отозвалось откуда-то из глубины веков:

— К твоему сердцу!

Я ношу эти горы в своем сердце. Пирин-гора, с ее реками и бурями, деревьями и легендами, вся уместилась в нем. Пусть же она живет в моем сердце, согревает меня, придавая мне силы. Здесь лучше всего я понял слова Ивана Вазова о Пирин-горе:

«Поднимешься ли вон туда, на снежную вершину, что упирается в небо, увидишь, как простираются вдаль и вширь другие долины и горы, и Струма, и Вардар, и прекрасные картины Македонии; а к югу — вершины святогорские, за ними — Белое море{3}, а глянешь вверх — увидишь бога!»

Я посмотрел вдаль. Где-то там, над облаками, вырисовывался силуэт большой горы. Я видел бога — белела гора, колыбель моих песен. Протянув руки, я прошептал:

— Пирин мой!

Вот уже сколько лет его эхо не замирает в душе моей, а только усиливается. И мне кажется, что так будет всегда, пока я жив. И когда меня не станет.