Я знаю Беласицу как свои пять пальцев.

Если пойдет дождь, я знаю, в каком ущелье особенно опасно.

Если загремит гром, я знаю, в какие деревья ударяет молния.

Если зной иссушит землю и воздух, я знаю, под какой скалой бьет источник.

Эти горы — моя родина, моя колыбель.

Когда-то я был бедным маленьким дровосеком. Утром, перебросив через плечо торбочку, я ходил в школу, а потом — на Беласицу. Она была для меня второй школой, школой жизни. Передо мной шагал ослик, отгоняя хвостом назойливых мух. В руках у меня был тонкий острый топорик, но я никогда не посягал на живое. Живыми для меня были и деревья, которые над каждой сломанной веткой роняли слезу, как плачут люди, если им причинили сильную боль. Деревья — это те же люди, только с глубоко уходящими в землю корнями.

Беласица особенно дорога мне, потому что ее любил мой отец.

Он работал в лесничестве, вся жизнь его была неразрывно связана с горами. Рано утром с торбой через плечо он отправлялся в путь, проходил каменистыми улочками Петрича и поднимался вверх по Тырна-Баиру или Зиче. Там, на высоких склонах Беласицы, он становился другим. Обращался к своим товарищам по лесничеству и благостно говорил:

— Ну, начали. Пусть сегодня у всех работа спорится.

В такие минуты отец казался мне волшебником из сказки. Тяжелой мотыгой он выкапывал яму, очищал ее от камней и тогда брал в руки тоненький саженец. Держал его перед собой, словно это был только что родившийся ребенок, поворачивал его к солнцу, расправлял запутавшиеся корни, обрывал сухие ветки. Потом наклонялся над свежевыкопанной ямой и опускал в нее каштановый саженец. Сначала засыпал корни влажной землей, потом сухой, утаптывал ее ногами и снова сыпал землю. Глядя на это таинство со стороны, я представлял как ползут вниз корни, высоко поднимается дерево, раскидывая роскошную крону. Мне думалось, что сажая деревцо, отец каждый раз приговаривал:

— Расти, деревцо, большое-пребольшое.

То же делали и его товарищи. Сейчас мне остается только сожалеть о том, что я тогда не зарисовал этой картины. Суровые небритые мужчины становились нежными, их лица светились радостью, сознанием того, что из-под их заскорузлых рук рождается жизнь.

Вечером, после работы, отец мой любил смотреть на залесенные склоны. Принявшиеся саженцы будто приподнимались на цыпочки, махали тонкими веточками, благодаря людей, подаривших им тепло своей души. Мне слышался их шепот:

— Спасибо тебе, отец.

Потому что он был им отцом, ведь он рассеял их по сухим склонам гор. Он ухаживал за ними. Так горные обрывы и кручи становились мне родными, они продолжали наш род, согретые рукой отца. Я ходил по горам без страха, как ходил по двору дома. На молодых деревцах вили гнезда птицы и оставались там навсегда. Благодаря отцу и они становились мне близкими, родными, а их песни — понятными и желанными. Спустя годы под могучими стволами этих деревьев пробились ключи, потекли веселые потоки, которые манила к себе зеленеющая внизу равнина. Вот и они стали мне близкими, потому что их жизнь начинается здесь, где когда-то мой отец сажал каштановые саженцы.

Новые деревья, посаженные моим отцом, породнили мою душу с горами. Я не смел сломать ветки, потому что боялся нанести жестокую рану отцу, и отсекал только сухие, давно умершие, чтобы они не мешали молодым побегам тянуться к солнцу. Отец однажды сказал:

— Секи, сынок, но на живое не посягай. Ему больно будет.

И я не посягал. Приходил в лес с открытой душой — почувствовать его величие, слиться с его тишиной, что превращает в песнь журчание горных потоков, стать сопричастным великому таинству превращения снежных бликов в яркий солнечный свет, прикоснуться к тому незримому, что возвышает дух человека.

Таков был мой отец. Такой была его жизнь.

Однажды, высаживая молодые каштаны на Беласице, он сказал мне:

— А ты видел Байкушеву сосну в Пиринских горах, ровесницу Болгарии? Ее тоже посадил кто-то вроде меня, и он тоже хотел, чтобы корни ее были глубокими и никто не смог искоренить ее. Так положил он начало болгарской истории.

Я смотрел на деревья — молодые и старые, слышал голоса их, преходящие и вечные, ощущал тепло их и ласку, и думал:

— Так появилась жизнь на этой земле. Из одной пылинки, из одной капли появился родничок, из семени — дерево, из искры — солнце. Став старше, я добавил: из одной человеческой слезы родилась жизнь, отец. Эта земля, эта держава знавала не только топот конницы Испериха, но и ослепленных воинов Самуила — и тогда она прозрела. Она знает не только святые братские могилы, но и вершины, подобные Пиринским и Беласице, с которых открываются необозримые дали, и самую высокую вершину в жизни человека — его сердце, которое никогда не лжет. Кто видел свою землю с высоты этих вершин, тот никогда не променяет ее на другую, не станет сыном другой земли. Он навеки останется на этой исконной земле, такой родной и такой неведомой, всю жизнь будет открывать в ней что-то новое, неразгаданное.

Я шел по Беласице — горе́ моего детства, своими лесными тропами и не чувствовал себя одиноким. Пусть во всех анкетах значится, что по материнской линии у меня за всю жизнь был только один брат и одна, покойная, сестра. Истина не в этом. Только спустя годы я понял, что моими сестрами и братьями были все деревья, все каштаны на Беласице, посаженные заскорузлыми руками отца, руками, которые всю жизнь дарили свет и жизнь.

Однажды вечером, оставшись совсем один, я вдруг загрустил. Тоска накатилась совершенно неожиданно и беспричинно. Так нередко бывает с людьми.

— Ну, а теперь куда? — удрученно сказал я себе.

— Куда? — донеслось из темноты. Кто был рядом, кто говорил со мной, с моими мыслями?

Протянул руки. Никого!

Всмотрелся в темноту. Никого!

Крикнул громко. Никого!

Никого? Надо мной шумели большие раскидистые каштаны, ветер раскачивал их по всей Беласице. Словно дружеские руки, они протягивали ко мне ветви, я прикасался к ним губами, и вдруг понял: нет, никогда я не был и не буду одинок. В этот вечер со мной говорили деревья — мои братья и сестры, те стройные каштаны. И если когда-нибудь я потеряю дорогу, деревья придут ко мне на помощь, выведут меня к моей мечте.

Если останусь я без крова в этих горах, деревья сплетут ветви и мне станет тепло, как в отчем доме.

Если от сильного ветра мне трудно будет устоять на ногах, деревья, подойдут ко мне вплотную, и я навсегда останусь на этой земле, где рожден, где пел песни Вазова, возвестившие новый день Болгарии.

Я шел каштановыми рощами Беласицы и думал о воинах Самуила. Одному из ста был оставлен один глаз, а остальные ослеплены полностью. Они опирались на эти деревья, как за последнюю надежду цеплялись за корявые стволы, чтобы навеки остаться на ослепленной горе. Они слышали голоса горных потоков, сбегающих с голубых вершин, и знали, что идут по родной земле. К страшным кровавым ранам они прикладывали большие каштановые листья, похожие на человеческие длани, и жгучая боль отступала. Ослепленные, они цеплялись корнями за родную землю, и она давала им силу и веру.

Я был дома, который никогда не покидал. Я был на Беласице. Катились реки, звенящие радостью весеннего половодья, но их воды не могли отнести меня, потому что их породила та капля, которая дала жизнь и мне. Я оставался на этой земле, навеки моей.

Разве я мог жить без нее, не принадлежать ей всецело?

Отец мой дал жизнь многим деревьям на Беласице, моим братьям и сестрам. Я шел к ним, как идут в отчий дом. И они шли мне навстречу.