Никогда не забуду праздника народной песни «Пирин поет»! На пиринских склонах, на зеленых полянах над Пределом сошлись дороги и тропы Пиринского края. Здесь были и Родопы — в ярких родопских одеждах с песнями Сатовчанского края; здесь была Рила — с рильскими песнями и напевами, со всеми красками рильских полян и вершин; здесь были Беласица и Огражден, Славянка и Беровска-Гора. Казалось, что, повернув свои воды вспять, сюда текли Струма, Струмешница и Места, сверкала на солнце Бистрица — одна со стороны Благоевграда, другая — со стороны Санданского. Здесь слились воедино прошлое, настоящее и будущее.

Я шел по поляне, под высокими пиринскими соснами:

— Пирин мой, ты снова даришь мне свое искусство!

Белолицые пиринские девушки, словно умытые ключевой пиринской водой, с цветами дикой пиринской герани в волосах, пели о своей земле, на долю которой выпали тяжкие испытания, земле устремленной в будущее. Это пели Родопы, Рила и Пирин, Огражден и Беласица, и голоса их сливались в мощный хор. Деревья раскачивались от песен, оглашавших бескрайние дали, на фоне зеленых склонов пестрели яркие вышивки, прошвы, красочные одежды. Кавалы выводили стройные, незнакомые мелодии, они переливались одна в другую, а мне казалось, что это поют яворы, буки и сосны, потому что в корнях каждого старого дерева скрыта не одна песня, не одна легенда. Здесь я встретил одного болгарина, Николу Раванлиева, который живет в Канаде и впервые приехал в родные края. Много лет назад отец его отправился искать счастья в чужие страны да так и остался там. Болгарин Никола родился далеко от родной земли. О ней он слышал от отца, единственной мечтой которого было вернуться когда-нибудь, чтобы поцеловать эту землю, умыться из горного ручья. Я слышал как словами сына говорил старый болгарин:

— Я объездил всю страну. Побывал в Благоевграде и Петриче, в Куле и Гоце-Делчеве. Глядя на улыбающиеся лица, на гостеприимно распахнутые двери, на новые села и города, я думал о том, что отец рассказывал, наверное, не об этой, а о какой-то другой стране. Он даже не представлял, как хорошо и счастливо живут люди в его родном крае. Слушая эти песни, я жалею только о том, что не знал их раньше. Когда вернусь домой, отнесу на могилу отца букет пиринских цветов и спою ему одну из тех песен, которые слышал сегодня.

Никола Раванлиев умолк, то ли слов ему не хватило, то ли трудно было справиться с охватившим его волнением — я так и не понял. Потом я разговорился с другим гостем праздника песни:

— Я из Америки, — сказал он. — Это страшно далеко отсюда. То, что я вижу и слышу, открывает новый для меня мир, новых людей, которые знают, ради чего живут. Потому они так радостно поют и так самозабвенно пляшут.

Пойте, люди! Пляшите, люди! Вместе с другими я пускался в пляс, танцевал на поляне хоро, пел задорные песни. Здесь звучали все напевы, все ритмы моего края. Долго ждали они своего часа в орлиных рощах высоко в горах, над Елешничковыми рудниками и дальше — под Брежанскими туннелями. Некоторые даже не знали, что кроме села Пирин в Кресненском ущелье есть еще одно, более старое, укрывшееся в самом сердце Пирина. Эти песни и предания хранились и там, под покрытыми сланцем крышами домов, в местах, где до сих пор можно встретить медведя или оленя.

Песни были необыкновенными — в них пелось о добрых молодцах и народных заступниках, о труде и любви, о нашей счастливой жизни, о будущем.

Под сосной играл на свирели столетний старец, откуда-то из геговских сел. Я остановился посмотреть на его свирель, тонкую и прочную, гораздо тоньше обыкновенных деревянных. Из нее сыпались на поляну такие звуки, что просто дух захватывало.

— Дедушка, что за свирель у тебя? — спросил я.

Старец посмотрел вверх. Над соснами парили два орла. Они пролетали над самыми вершинами, потом снова поднимались ввысь, словно унося с собой новую песню, и кружили в синем пиринском небе.

— Орлиная, сынок, орлиная. Смастерил ее из кости такой птицы. Однажды я пас стадо и вижу: упал орел замертво на гребень горы. Из большой кости вырезал эту свирель. Пятьдесят лет уж играю, и все песням нет конца.

Я пытался представить себе того орла. Какая же в нем таилась сила, какие пространства преодолевал он, если у него была такая прочная кость, что свирель, вырезанная из нее, вот уже пятьдесят лет поет свои песни, а они все не кончаются. Заиграл старик снова, затрепетали узловатые пальцы на волшебной костяной свирели, и из маленьких отверстий вылетали не песни, а птицы. А может, это мне привиделось?

Здесь, на пиринской поляне, самодеятельные артисты представляли пиринские обряды. Привязывали к веткам деревьев золотые листья, чтобы принялись семена, проросли зеленые всходы и налился колос. Все это сопровождалось песнями, речитативами, и мне казалось, что я слышу голоса из глубокой древности. Обряд этот известен испокон веку, в нем сохранились воспоминания о фракийцах и славянах, о событиях, давно отшумевших на этих землях. На другой поляне высокие парни (оказались шахтерами из Елешничских шахт) перепрыгивали через костры, чтобы отогнать зло. Старые женщины лопатами загребали угли из этих костров, ворошили их и окуривали ими всех, как окуривают дома на Рождество против всякого зла и на Георгиев день против змей.

В стороне собрались парни и девушки в народных костюмах. Я не спрашивал, откуда они, и так знал, что это рабочие лесного хозяйства в Якоруде, а девушки — с завода в Белице, многие пришли из Обидима и Кремены. Девушки с вплетенными в длинные косы цветами проходили мимо парней. Самые ловкие из ребят пытались выкрасть у какой-нибудь девушки цветок. В случае удачи это означало, что он выкрал у девушки любовь и теперь она будет «сохнуть» по нему. Вряд ли современные юноши и девушки так выражают свою любовь, но обряд все-таки существует. В нем есть что-то красивое и чистое, и как хорошо, что он сохранился до наших дней. У меня не было цветка и я не выкрал девичьего, но почему-то на каждом шагу при каждой новой встрече с песней и хороводом, народным обрядом или кукером, меня охватывало чувство, что кто-то выкрал у меня сердце завладел мной навсегда и теперь мне никогда уже не вырваться из его плена.

Прямо напротив меня ударил барабан, ударил второй раз, и не успел я опомниться, как оказался в кругу высоких широкоплечих мужчин в островерхих папахах с ятаганами в руках. Под удары барабана они танцевали медленно и степенно, но при каждом их шаге вздрагивала земля. Это было Русалийское хоро, сильное, могучее хоро, напоминавшее о воеводах былых времен. Они так же тяжело ступали по земле, носили такие же одежды, мне казалось, что я могу назвать их по именам, так они были похожи на тех, кого запомнила история или сохранила в своей памяти народная легенда. Но, всмотревшись в лица, я узнал своих друзей из этого края. Они то приближались ко мне, то отдалялись, плясали и задорно улыбались. Эх, почему я разучился плясать это хоро? Почему не могу уже надеть такие же одежды, сдвинуть папаху набекрень, ухватиться за руки товарищей и выплясывать молодецки, касаясь островерхой папахой неба? Тогда вернулись бы назад те годы, когда я объезжал пограничные заставы, ходил из села в село, из города в город, агитируя за народную власть, вселяя в сердца людей радость.

Я смотрел на вьющееся хоро — в один ряд и в два ряда, слушал эти песни — на два и на три голоса и говорил себе: вот где источники искусства государственного ансамбля «Пирин»! Этот ансамбль, объездивший почти весь свет, разнося славу Болгарии, черпает силы здесь, получает земные соки от этих корней, вбирает в себя богатство здешних голосов, ритмов и красок. Он показывает миру красоту, которая сейчас заполняла пиринские поляны, возвышалась над горными вершинами, достигая сердца каждого человека. И как точно его назвали — «Пирин», по имени гор, собравших воедино болгарское народное искусство, чистое, как прозрачные озера Пирин-горы.

На второй день праздника я поднялся на соседнюю вершину, чтобы оттуда посмотреть вниз. Передо мной были пиринские горы, зеленые поляны, передо мной была вся земля. На празднике горели яркие костры, как в древние времена, похожие на отражения звезд, что одна за другой загорались в небе. Не смолкали песни. Они доносились то с одного, то с другого конца, переплетались, и я не мог уловить ни одной, потому что они неуловимы. Заводила Пирин-гора, ей вторил Вихрен, звуки доносились с Василашских озер или откуда-то со стороны Родоп или Беласицы. Кто поет? Может, горные реки, может, пиринские сосны, застывшие над ущельями в гайдуцких бурках? Может их напевают холодные горные ключи или пиринский ветер подхватил венок из песен и, перелетая с вершины на вершину, запел с новой силой, а потом передал их пиринскому эху, чтобы оно всегда напевало мне их, маня в родные края?

Я слышал неслышимое, видел невидимое — хороводы живописно опоясывали горы, тянулись через семь горных цепей моего края, через его равнины, через сыпучие мелникские пирамиды. Сон это или явь? А может, все это кто-то рассказал мне? Плясали буки, сосны, горные тропы, плясали вершины, и это буйное хоро продолжалось дальше, до самой Беласицы, Рилы и Балканских гор, а там его подхватывали роженские поляны и даже Фракийская равнина.

Опьяненный волшебством этой дивной ночи, я спрашивал горы, звезды — как я расстанусь с этими песнями, красками, с этим движением слов и ритмов? Есть старый обычай — если хочешь, чтобы после жатвы нива снова уродила, брось горсть зерна.

Я бросил сердце свое в эту землю, в эти песни, в эти краски, чтобы навсегда остаться с ними, с белоглавой волшебницей-горой, которой всегда мои губы будут шептать:

Пирин мой!