Дорога плавно поднималась над Якорудой, пересекала гряды Рильских гор, выводя путника к местности с поэтическим названием Трештеник. Старожилы рассказывают, что название это происходит от слова «трескавицы» — громы, которые часто гремят здесь, перекатываются над деревьями, над зелеными полянами. Сейчас погода стояла солнечная, травы были свежи, а деревья полны песен, и я не мог представить себе, что иногда тут бывает страшно. Я думал о тех белокаменных источниках, которые встречались мне на пути чуть не на каждом повороте. Они были новые, недавно построенные заботливыми руками. Кто вложил в них свою любовь, кто бережно собирал каждую каплю воды, направляя ее в каменное ложе источника?

— Все это наши люди, — сказал мне секретарь горкома партии Якоруды. — В свободное время каждое предприятие, каждая школа строят источники по дороге на Трештеник, а потом заботятся о них. Каждый источник назван именем человека, сделавшего доброе дело для нашего края, или в память о событии, связанном с его историей. Здесь встретишь немало знакомых имен. Остановись вот у этого источника и отпей глоток студеной воды.

Белокаменный источник у излучины дороги посвящен Петко Рачову Славейкову{17} и называется он Славейковой чешмой (в Болгарии источник называют чешмой). Я отведал холодной воды, а потом долго пытался разгадать, что связывало этого деятеля болгарского национального Возрождения с нашим краем, с этой землей? Бывал ли он в этих местах, бродил ли по этим зеленым склонам? Я знал, что он из Трявны, что им гордится Великотырновский край.

— Это действительно так, — отозвался секретарь горкома. — Но его прадеды отсюда, корни их в Големанах.

Да. В его архивах найдена старая запись 1881 года. Опубликована она несколько лет назад и озаглавлена «Тырново». В ней старый Славейков рассказывает о самом заветном и дорогом:

«Род наш идет из Разлога, точнее из села Якоруда. Прадед мой, Рачо из Якоруды, отправился в Константинополь, где был подмастерьем у башмачника. Освоив ремесло, он вернулся в Болгарию, но не в Разлог, а в Трявну…»

Вот почему источник назван именем поэта.

Вот почему поляна у бурной горной реки, где происходят большие народные гуляния, названа Славейковой. Своими корнями древний род Славейковых уходит в эту землю, в эти горы, неотделимые от Пирина и Рилы, от Родопских и Балканских гор. Выше мне встретились другие источники, и среди них была чешма Пею Яворова, поэта, который скрывался здесь с четой, борясь за свободу родной земли. Там — за Якорудой и высоко над ней, проходила когда-то граница. Поэт-бунтарь писал в своем дневнике:

«Первого октября в часе пути от Якоруды (Разлогский край) попал на турецкую засаду и сражался четыре часа. С полным правом могу гордиться — первое сражение в Македонии (после мобилизации) было мое».

Мне хотелось представить себе тот первый бой, этот трудный, но славный путь к свободе родной земли. И на память снова пришли слова Яворова, которые он писал в письме к Н. Найденову:

«Я ищу в македонском движении идейный толчок. А в глазах людей мое предприятие непременно будет безрассудной авантюрой. Без безрассудных авантюр таких «непутевых», как Ботев, Болгария давно бы уже не фигурировала на карте мира».

Здесь один из самых больших болгарских поэтов нашел смысл жизни. Здесь он пошел ботевской тропой, ведущей к свободе и бессмертию в памяти народной.

Сейчас здесь зеленели поляны, благоухали цветы, но я думал о поэте. Журчала вода в Яворовской чешме. Я слышал его голос, его шаги, видел, как он идет с Гоце и Яне. Эти горы — Рила и Родопы, дебри гордого Пирина — никогда не забудут поэта. Об этом мне поведала Яворова чешма.

Один за другим миновал я источники, построенные добрыми руками жителей Якоруды. Перед чешмой Никифора Попфилипова я долго стоял и молчал. Он был местным писателем, он не вошел в число маститых, зато ему нашлось место в сердцах людей этого края. Долгие годы он кропотливо собирал историю этих земель, изучал судьбы земляков. Из-под его пера вышли интересные заметки о насильственном обращении в мусульманство части населения Чепинской долины. Сейчас чешма нашептывала мне старую легенду, которую он когда-то записал:

«Однажды вечером приехал в село из Царьграда молодой янычарский начальник по имени Пинджика и потребовал чтобы его отвели в дом одной вдовы из Чопевых. Угощали его, прислуживали ему у стола, как положено прислуживать янычару. Наевшись, он сбросил с головы янычарский каук, позвал вдову и приказал ей искать у него вшей. На бритой голове нечего было искать, но разве смеет вдова отказать? Склонилась она над ним и стала перебирать пальцами, будто ищет что-то. Вдруг рука ее нащупала шрам от старой раны. Затрепетала старая женщина.

— Чего дрожишь, бабка, что с тобой? — спросил янычар. Тогда она рассказала ему, что был у нее когда-то сын, давно сбежавший из села. Буен был, много хлопот доставлял. Однажды за большую провинность ударила она его в гневе щипцами для очага. С окровавленной головой убежал он из села. С тех пор не было о нем ни слуху, ни духу, и по сей день не знает она, жив ли он и где находится. — Сейчас, как увидела у тебя шрам, так и подумала о нем, как, наверное, и твоя мать все о тебе думает, — добавила она.

— Посмотри на меня, бабка, — вскричал янычар, посмотри хорошенько. Загляни в глаза, в лицо! Может, похожу на твоего сына?

Глянули они в глаза друг другу. Закричала мать от неожиданности. Узнала она своего непутевого сына. Признался и он ей, что действительно он ее сын, и сказал, что пришел сюда, чтобы обратить в мусульманство село и все окрест Разлога.

— Вот, — сказал он, — Чепино уже мусульманское, мусульманский и Бабяк, так неужто Якоруда останется гяурской?»

Я знал, что сталось потом. Янычар накрыл мать паранджой и яшмаком. А когда двое его братьев отказались принять мусульманство, он вывел их на площадь и на глазах у всего села изрубил ятаганом. Хотел устрашить все вокруг. Его орда врывалась в дома, в лачуги и под угрозой смерти заставляла принимать ислам.

Шла вторая половина семнадцатого века.

По этому поводу историк Андрей Мунев пишет:

«Но дух болгарина остался непоколебим. Он продолжал жить в языке, обрядах, песнях, сказках, легендах. Заскорузлая рука болгарина ночью тайно высекала на утесах и скалах патриотические знаки, чтобы завещать будущим поколениям свою национальную принадлежность. Неведомая рука выдолбила национальные символы на скалах в мусульманском квартале Лазарец, население которого было насильственно обращено в мусульманство, и обозначила название местности «Царь Константин и Елена». На протяжении веков в определенный день года стекалось туда все население Якоруды, чтобы не пресекалась вековая традиция, не искоренилось национальное самосознание. Крепкой и решительной была рука болгарина, который, может, и с чалмой на голове, оставил вдохновенные письмена на больших валунах между Бел-Камен и Аврамово».

Я стоял у чешмы летописца этого края, честного и искреннего историка Никифора Попфилипова. Прохожий из местных, показав в сторону города, сказал:

— Вон на том конце стоял дом Мехмеда Джурина. Там он нашел речной камень с высеченным крестом. Это доказало, что его род был болгарским.

А кто был тот болгарин, заложивший в фундамент своего дома речной камень с высеченным на нем крестом? Наверное, он хотел, чтобы его потомки знали о своем болгарском корне, что основа каждого из этих болгар, насильно отуреченных, — болгарская, как этот камень, как этот крест, как эти деревья, что растут над домами. И если когда-нибудь воздвигнут памятник твердыне болгарского национального духа в этом краю, я непременно положу у его подножия этот камень, найденный в основах старого дома Мехмеда Джурина.

И пусть перед этой святой реликвией склонит голову каждый болгарин. Иначе как бы Мехмед Кьоров, которого перед самым Девятым расстреляли фашисты, стал ятаком, укрывателем партизан, разносившим продукты по партизанским землянкам? Здесь, на дороге к Трештенику, белеет чешма, названная его именем. Он погиб за эту болгарскую землю.

На этой земле в годы Сопротивления сражались сто три партизана и более двухсот пятидесяти ятаков из Якоруды. Может, не случайно в древние времена селение было названо Якоруда, что означает «якая», крепкая руда, которую в те далекие времена добывали в округе. Может, поэтому здесь такие крепкие, сильные болгары, которые стойко сражались в рядах Сопротивления, не забывая о юморе в то трагическое время.

На маленькой железнодорожной станции работал стрелочником один ятак. Однажды к нему пришел незнакомый человек и спросил:

— Где начальник станции?

Ятак ответил вопросом:

— А зачем он вам?

Неизвестный повторил:

— Где твой начальник?

Вопрос за вопросом, и вдруг неизвестный выхватил из карманов два пистолета и наставил их на стрелочника:

— Скажешь, наконец, где начальник станции?

Ятак из Якоруды засмеялся, посмотрел на пистолеты и сказал:

— Вот это мне нравится! Из наших, значит!

И отвел его к начальнику станции, который тоже помогал партизанам. А неизвестный оказался партизаном из другого отряда, посланным на поиски связи.

Возле источника, названного именем отряда Николы Парапунова, мои друзья из Якоруды рассказали еще один веселый случай тех лет. В Рильских горах каратели устроили засады. Перекрыли все пути и тропки, нацелив на них винтовки и пулеметы. Один ятак нагрузил осла продуктами, положил в телегу железную печку и двинулся по самой широкой дороге в горы. За ним остались крыши Якоруды, а потом и ближайшие к селу склоны. Он поднялся уже высоко, к самым полянам, как вдруг из-за скалы выскочили несколько солдат с винтовками наперевес.

— Куда направляешься в такое время? — спросил один из них.

— К партизанам, — засмеялся ятак. — Решил отнести им немного продуктов и печку, а то лес еще голый, не греет.

— Ты что, шутки шутишь? — схватил его за шиворот здоровый полицейский. — Сам голый и босый, прокормиться не можешь, а о партизанах мелешь.

Толкнул его в спину кулаком да отпустил, дескать, ступай, покуда цел. Им и в голову не пришло, что он действительно партизанам везет печку и продукты.

Такие люди живут в этих местах. Сейчас они работают в поле, в горах, пасут стада, управляют машинами. Я встречал их по дороге, беседовал и продолжал свой путь дальше, к Трештенику.

Чешма и опять чешма… Они встречаются на каждом повороте, рассказывая о чьей-то судьбе, об истории. Неподалеку была река. Она бежала вниз, спеша влиться в один из притоков Месты, который брал свое начало высоко на Белмекене. Много лет назад, еще в турецкое время, несколько крестьян из Белово, вооружившись мотыгами, решили преградить путь Месте к Якоруде, повернуть ее в сторону своего села. Увидал их пастух, могучий человек, замахнулся тяжелой пастушьей палкой и прогнал. Мне вспомнился этот случай, когда на этой трештеникской дороге мне рассказали, что на строительстве плотины у Белмекена по одну сторону дамбы работают строители из Белово, а по другую — из Якоруды. Река подружила их, и теперь они вместе строят большой энергетический каскад, чтобы всем хватило воды и света.

Я шел к Трештенику, останавливался у источников и снова продолжал свой путь. Были излучины без чешмы, но мне говорили:

— Построим!

Признательные жители Якоруды строят источники в память о тех, кто совершил доброе дело. Что может быть лучше этой традиции — построить чешму, чтобы потекла из нее вода, светлая ключевая, порождающая воспоминания о светлом человеке.