Глубокий след в моей памяти оставила поездка в Софию, которая началась июльским вечером сорок девятого года. Неделю назад, второго июля, умер Георгий Димитров, и мы ехали на похороны.

Позабыв о футбольном мяче, оставив на грядке мотыгу, я отправился с двумя своими товарищами, которым тоже еще не было пятнадцати, на петричский вокзал. Народу было полно — одни сидели на деревянных скамьях, другие курили на перроне. Димитрова я видел только в документальных фильмах да на фотографиях в газетах. Смысл его речей я понял гораздо позже. Он предстал перед фашистским судом в тот год, когда я родился. И в этом было что-то символическое. Тогда, на вокзале, я подумал: значит там, перед имперским судом, он защищал не только себя и свою родину, он защищал и меня, новорожденного.

Поздним июльским вечером петричский вокзал стал для меня началом пути, ведущим к Георгию Димитрову. Здесь собрались люди моего края, чтобы отдать ему последний поклон и возложить цветы к его саркофагу. Мой край имел на это право, потому что корнями своими весь род Георгия Димитрова врос в эту землю — отец его был родом из Разлога, а мать — из Банско.

Машинист дал сигнал, из паровозной трубы повалил дым. Колеса скрежетали по узкоколейке, будто телега по грунтовой дороге. Поезд набрал скорость. На каждой станции, на каждом полустанке его ждали люди с цветами. Они спустились с далеких горных склонов собирая по дороге прощальные цветы и торопясь на поезд, который отвезет их на всенародное поклонение. Когда поезд шел по мосту над Струмешницей, я, глядя на ее чистые, словно слезы, воды, думал, что и она вместе со всей болгарской землей скорбит о вожде и учителе. Беласица, некогда ослепленная воинами Василия Болгаробойцы, открывала каштановые очи и наказывала:

— Передайте поклон Георгию Димитрову!

Огражден-Планина, обитель болгарской силы и красоты, которую когда-то нещадно грабили чужеземцы, посылала к каждому полустанку свои крутые тропы и говорила:

— Возьмите меня к Георгию Димитрову!

Траурный поезд, непохожий на все остальные, спешил. Не забуду Кресненского ущелья. На одной станции в переполненный вагон вошли три пожилых крестьянина. Из разговора я понял, что они участвовали в Разлогско-Кресненском восстании. Один из них спросил:

— Вы куда, товарищи?

— К Димитрову!

— И мы тоже!

Кое-где в горах подняли головы бандиты и бывшие полицейские, когда-то душившие народ. По пути то тут, то там завязывались перестрелки с диверсантами. Люди искали опору в Георгии Димитрове — не только в живом, но и в том, который навсегда закрыл глаза.

Никогда не забуду того вечера.

Мы ехали к Георгию Димитрову.

Поезд шел в Софию, он вез нашу муку, а в сущности, и нашу надежду. Кто садился в наш поезд, не спрашивал, на какой станции остановка. Каждый знал, что поезд идет к Георгию Димитрову. Брежанские шахтеры, оставив шахтерские лампочки, ехали увидеться с ним в последний раз. Один из них вез кусок черного золота. Хотел положить его у смертного одра вождя, как каменный цветок, сорванный в недрах земли.

Не забуду станции Симитли. На перроне собрались жители Разлогской долины, и стар, и млад, все, кто знал мать вождя, его отца, родных. Одна женщина принесла с собой маленький узелок с горстью земли. В эту землю уходили корни его рода, которому она дала силы выстоять, — ничто не могло сломить его вольнолюбивый, непоколебимый, как гранитные скалы, дух. Эту землю она хотела оставить у мавзолея, там, где будет вечно покоиться Георгий Димитров.

Поезд спешил, а вместе с ним спешил и Пирин, чтобы отнести вождю гайдуцкие напевы, оросить его слезами пиринских рек, укрыть его зелеными полянами, передать ему свое бессмертие.

Я видел этих людей — кто был с Пирина, кто с Рилы, а кто из Софийской равнины — их объединяла одна боль, одна любовь, одна надежда. Меня волновала близость этих людей, волновало предстоящее прощание с Димитровым. В сущности, это было только начало пути, который мне еще только предстояло осмыслить в полной мере.

Моя поездка все продолжается. Приведет ли она меня к Димитрову? Поезд мчит средь Пиринских гор, вдоль русла Струмы, все быстрее и быстрее. Как мечта.