Сегодня вечером я опять перелистывал старые, пожелтевшие дневники. Страница за страницей читал я записанное за год, а потом, когда перевернул последнюю, голова у меня гудела от ветров и дорог. Будто перелистывал я не обыкновенные страницы, а свою жизнь, будто шел я яворовскими полями Подгорья, крутыми тропами по Ограждену или где-то по другую сторону Пирина — в Родопах или Рильских горах. Мне слышался гул рек в половодье, где-то в воспоминаниях скрежетали железными челюстями тяжелые бульдозеры, перед моими глазами по пыльной дороге проходил первый трактор, за которым я бежал потом целые годы. Как сильно изменился этот край от Беласицы до Дуная, от Пирина до Странджа-Баира. Но больше всего изменились сами люди. Я встречал их, они были все те же и в то же время уже не те. Одни видят новое в их одежде, в новых профессиях, в новых домах, в высоких каменных многоэтажках. Другие — в том, что жители этих мест могут купить больше, чем вчера — и они тоже правы. Для меня же, новым, самым новым, были их души, в которых поселился неведомый ранее огонек, озаривший всю жизнь человека. Отсюда берет свое начало новый путь, в который я верю больше всего на свете. Это путь веры в завтрашний день, которая растет день ото дня, заставляя людей думать не только о хлебе насущном, но и о себе, о будущем. Они мечтают, сажают деревья и говорят: может, нам не доведется собирать с них урожай, но на смену нам придут другие, они вкусят сладких плодов.

Дневники возвращали меня к пережитому, к тем дням, когда перерождались люди, однажды уже родившиеся на свет. Я встречал их в округе, таких одинаковых и в то же время различных, противоречивых и настоящих.

Почему передо мной первым предстал Огородник? Это был загорелый крестьянин. Целое лето он работал в огороде над рекой и выносил на базар стручки перца — крупные, сладкие, зеленые и красные. Люди знали его. Бывало, только покажется его телега, как набегают со всех сторон покупатели и быстро расхватывают товар.

Однажды к вечеру мы пошли к нему. Он встретил нас на огороде. Закатав штаны до колен, он поливал сникшие от зноя растения на грядках.

— Чем могу быть полезен?

— Мы пришли в гости, — ответил мой товарищ. — Хотим поговорить с тобой о хозяйстве.

Он поднял мотыгу, тяжелую и грязную, шагнул в нашу сторону и показал рукой на калитку:

— Вон из огорода! Не нужно мне ни хозяйство ваше, ни ваши добрые мысли. У меня есть огород, и пока я жив, буду ковыряться в нем.

Мы попытались поговорить с ним, хотелось сесть между грядками и заставить его выслушать нас. Но он был неумолим: мотыга, как острый топор, приказывала нам убираться подобру-поздорову.

Мы шли обратно, но я спиной чувствовал за собой эту мотыгу. Почему он не выслушал нас? Никогда он не был таким озлобленным, всегда встречал людей радушно, угощал их ракией, а иногда все завершалось песней. Рядом шумела река, катя мутные воды, ее рокот отдавался эхом где-то далеко, за вершинами.

Прошло три года после той встречи на огороде у реки. Я приехал, чтобы написать репортаж о здешнем парниковом хозяйстве для окружной газеты. Бригада добилась больших успехов в выращивании рассады. Но только я подошел к стеклянным крышам, небо вдруг потемнело и посыпался град, совершенно неожиданный в эту пору. Бросились люди задвигать стеклянные рамы, но в некоторых местах стекла были разбиты крупными горошинами. Зеленые стебельки съежились от холода. Тогда какой-то широкоплечий мужчина скинул с себя пальто, потом линялую рубаху и накрыл пробоины. Падали льдинки, барабаня по голому телу, но он будто не замечал этого.

Мне хотелось заглянуть ему в лицо, записать его имя. Когда я подошел, передо мной выпрямился Огородник. Тот самый, что прогнал нас когда-то.

— Ты? — спросил я.

— Нет, другой, — ответил он. — Тот остался там, в огороде.

Что можно было сказать на это?

Спустя столько лет мы опять встретились на страницах дневника.

Дневник преподнес мне еще одни сюрприз. На обороте страницы написано — «литературные чтения».

Где они проходили? Кому мы читали стихи в те годы? Что я читал? Что читали мои товарищи по литературному кружку? Я рылся в памяти, пытаясь ухватиться за нить, и все не находил ее конца. Вышел в сад. Поспевали персики. Сорвав золотисто-желтый плод и увидев, как затрепетал на нем солнечный луч, я невольно прошептал:

— Персики!

Персики мне подсказали. Нас пригласили из городского комитета партии читать стихи передовикам сельского хозяйства. А один ответственный товарищ посоветовал:

— Будет более актуально, если стихи будут написаны на самой встрече.

Мы приняли предложение. Я сел в первом ряду начал нанизывать строки в своем блокноте. Посмотрел на остальных товарищей — они делали то же самое. Как подумаю сейчас, какие стихи были написаны тогда, становится неловко — такие они слабые и примитивные. В основном это были голые лозунги, общие фразы и призывы к новым успехам в сельском хозяйстве.

Потом сообщили, что местные поэты выступят со своими стихами, написанными во время совещания. Последовали громкие аплодисменты, и мы один за другим начали выходить на сцену. Я слушал своих товарищей и думал о том, что они читали. Подошел мой черед. Я был уверен, что мое стихотворение — самое лучшее и что меня встретят лучше других. Некоторые мои произведения уже печатались на страницах окружной газеты, и это было мне порукой в успехе. Читал я громко, широко жестикулируя, чтобы привлечь внимание людей. Некоторые в зале тихо перешептывались, наверно, устав от долгого совещания, другие рассеянно слушали. Когда я кончил, мне поаплодировали, я поклонился и скрылся за занавесом.

Последним вышел бай Кольо из садоводческой бригады местного хозяйства. Он слюнявил карандаш, когда писал стихи, и на губах у него остались чернильные следы. При обсуждении его произведений в кружке мы всегда были снисходительны и сдержанны.

Одет он был так же, как ходил в поле. Читая стихи, не жестикулировал, не кричал. В конце, видимо почувствовав, что они слабы, сказал одним духом:

и вытащил из карманов два крупных персика и поднял их высоко, как два огненных шара. Передовики бурно зааплодировали, приветствуя бай Кольо гораздо восторженней, чем нас. Он помог своим стихам плодами труда своего, которые он творил в саду.

Потом я долго размышлял над этим случаем. Кто из нас создал нечто такое, что в трудную минуту может защитить наши произведения? Мы только писали.

У бай Кольо были персики, фруктовые сады хозяйства, и они помогли ему на литературных чтениях. Они не были сочинены, они реально существовали, даря ему жизнь и силу.

А я? А мы?

Полистал второй блокнот. Он несколько новее первого, но тоже относится к тому времени. Глаза остановились еще на одном имени — Гюла Айрединова. Почему я записал его? Кто она? Как она попала на эти исписанные листки?

— Звеньевая, — подсказал дневник.

Вспомнил. Испокон веку цыгане только играли на скрипке да били в бубен. Она собрала звено, получила две делянки табака. Многие из ее звена стали хорошими кооператорами. Утром рано выходили в поле, а вечером возвращались. В то время хозяйство делало свои первые успешные шаги, с каждым годом все больше получали кооператоры на трудодень. Многие из них построили новые дома, купили машины.

Гюла жила в конце цыганской улицы в жалкой лачуге вместе с мужем и четырьмя детьми. Бывал я у них и знаю, что вечером они ложились спать все на одну рогожу, рядом, чтобы теплее было. Через пять лет она в том же дворе построила двухэтажный каменный дом. Когда семья переселилась, однажды вечером она подожгла старую лачугу. Вся улица собралась смотреть, как горит нищета. Подоспела пожарная команда, пожарники на ходу принялись раскручивать брандспойты, но Гюла остановила их:

— Не надо, пусть даже пепла не останется от нее. Ничего хорошего я там не видела. Сама подожгла.

Составили акт. Штраф уплатила сразу же и с наслаждением смотрела, как старая лачуга обращается в пепел, сравниваясь с землей, обращаясь в землю. Через несколько дней расчистили следы пожарища, а потом вместе с мужем вскопали землю под огород и посадили помидоры и перец. Теперь у них был дом с усадьбой.

В следующем году трудодень снова увеличился. Однажды вечером, проходя этой улицей, я заметил над дверью дома Гюлы множество разноцветных лампочек. Пересчитал — тридцать две.

Вошел во двор, навстречу — Гюла.

— Что это? — спросил я насмешливо.

— Как что? Электрические лампочки! Каждый раз, как получаем деньги от хозяйства, вкручиваю по одной лампочке. Так и дальше буду делать. Столько времени жила в темноте, теперь наверстаю!

«Известное дело, цыгане! Чем пестрее, тем лучше!» — чуть не сорвалось у меня с языка, но я вовремя спохватился. Разве было у меня на это право? Я знал тяготы цыганской кочевой жизни, когда единственной утехой остаются вечера у костра под звуки скрипки. Она нищенствовала и голодала, потом выросла, потом пошли дети и опять та же нищенская жизнь. Темнота, темнота беспросветная! Сейчас она выжигала ее и прогоняла светом электрических лампочек.

Я вышел со двора растерянный. И все-таки у нее было право на такую радость. В то время, когда другие покупали гардеробы и кровати с панцирными сетками, она прежде всего купила свет. Во дворе у нее так и светили все тридцать две лампы. А я думал о том, как светло должно быть на душе у Гюлы.

Шелестят страницы старого дневника. Вот сошел с них Огородник. Бай Кольо заботился о персиковых садах. А сейчас передо мной проходила Гюла — все такая красивая и ясная, как гюл — ведь так в здешних местах называют розы — все такая же улыбчивая и необыкновенная. Они нашли свой путь. Может, это как раз и есть новое в их жизни — свой путь, свое место. Другие могли еще колебаться, озираться по сторонам. Но их место было здесь, в этом хозяйстве.

Они продолжали этот путь, вросли корнями в аграрно-промышленный комплекс. А как говорил старик на Огражден-горе, если есть дорога, земля становится шире. Но если дорога большая, земля становится вдвое шире.

Наверное, так случилось и с ними.