Я начал поэму о первом болгарском партизане — Иване Козареве из Добриниште, или как его еще называли — о Балкане. Работа не шла. Я рвал листы, комкал и бросал их прямо на пол. Мне хотелось воссоздать образ этого большого, сильного человека, но я никак не мог его уловить, вместить его в рамки стиха. Только было решил я бросить работу, как за окном послышалась песня. Возвращаясь с Пирина, пел лесник.

В песне спрашивалось, не видала ль гора первого партизана, и мне подумалось, что он обращается ко мне. Мой незнакомый друг, я пытался открыть его для себя в тот вечер, когда пол комнаты был усеян клочками скомканной бумаги. И ты открыл его мне. Я никогда не знал ни твоего имени, ни кто ты, но я открыл в твоей песне Козарева.

Я уже видел его. Над Рибарником он вступил в первый свой бой 25 июня 1941 года, всего через три дня после того, как фашисты напали на советскую землю. Ему устроили засаду. Поджидали его шестнадцать полицейских винтовок, готовые прострелить его шестнадцать раз. Но он успел обезвредить шестерых и на глазах у полиции уйти по реке. С тех пор и начали слагать о нем легенды. По этим легендам я дошел до местности Чатарлыка в Пиринских горах, где он зимовал в сорок первом. Он остался один среди огромных холодных скал, чтобы там, внизу, в долине, люди знали, что отряд жив, что Козарев в горах. Девяносто дней и ночей — только высокие пиринские сугробы да вой волков. Было страшней, чем в блокаде, чем когда идут по пятам преследователи. Налетали зимние вьюги, до самых макушек заметали снегом деревья. Чтобы выйти из убежища, он с трудом пробивал снежную стену. С наступлением весны Козарев снова собрал верных товарищей, зимовавших у ятаков.

Политкомиссар его четы Цвятко Караджов писал о нем:

«С первого взгляда было видно, что вооружение у него не шуточное. Широкий кожаный патронташ на поясе вмещал около 120 патронов для турецкого маузера; второй патронташ, поуже, собирал около 90 патронов для парабеллума. На кожаном ремешке, переброшенном через шею, висел парабеллум. Было у него и несколько гранат. Одна из них — «бухалка», висела на груди, подвешенная за пуговицу его зеленого пальто. Другие три — яйцевидной формы, как «одринки», висели на поясе, заботливо упрятанные в кожаные чехлы.

К моему большому удивлению, уже при первом разговоре со столь вооруженным, притом давно ставшим легендарным партизаном, я вдруг обнаружил, что у него мягкий и кроткий взгляд, милая, почти детская улыбка. В то же время чувствовалось, что у этого человека сильный и решительный характер, железная воля; это была от природы интеллигентная натура, чувствительная и богатая душа».

Я хотел, чтобы мой Иван Козарев получился именно таким, с мягким, но решительным взглядом.

Стихи сами собой начали ложиться на бумагу, горка исписанных страниц постепенно росла на моем столе, я спешил уловить каждый миг его жизни, каждый его шаг, сохранившийся в памяти людей. На следующее утро я отправился в совет. Встретил меня председатель — худощавый, но жилистый человек. Когда я рассказал ему, зачем я в Добриниште, он отомкнул ящик письменного стола и подал мне две потрепанные тетрадки.

— Дневник Ивана Козарева — сказал он.

Мне показалось, что я получаю ключи от жизни бесстрашного партизана. Эти драгоценные страницы покажут мне все партизанские тропы, вершины, на которые он поднимался, пиринские озера, из которых он утолял жажду, припадая к воде пересохшими губами. Там, в отряде, были и учителя, и техники, и гимназисты, а только он, недоучившийся, догадался вести дневник, записывать все день за днем так, как оно было. Дневник уцелел совершенно случайно.

Когда 2 апреля 1944 года полиция нашла тело убитого в ночь на 1 апреля того же года партизана, при нем обнаружили и этот дневник. Или, точнее, ту часть дневника, которая уцелела после победы 9 сентября в архивах полиции. Где осталась другая, находившаяся в отряде? Случайно ли исчезла или о ней забыли, опьяненные радостью победы? Я недоумевал. Как хорошо было бы найти и другую часть, соединить их вместе, чтобы представить себе жизнь отряда.

Я перелистывал эту половину дневника — страницу за страницей, день за днем и передо мной вставал образ замечательного человека и коммуниста, бывшего политзаключенного, который, находясь в пиринских лесах, мечтал о близкой победе и хотел оставить ей свою скромную летопись. 19 января 1944 года он отмечал:

«В случае тревоги пусть каждый займет определенное место, пока выяснится обстановка, чтобы отступить туда, где нет противника».

Это было записано в связи с военным обучением, которое началось 4 января:

«Продолжаем коллективное чтение.

Военное обучение проходят все, за исключением Симо, который несет караул. Один час обучения: винтовку с плеча в левую руку вперед и снова на плечо».

28 января утром записал с тревогой:

«Утром в завтрак и в обед не ел. У св. Врача раздалось около 16 гранатных взрывов».

Такая же запись появляется и 8 марта:

«Погода ясная, солнечная. Взрывы со стороны св. Врача».

Прислушиваясь к доносившемуся эху сражений, которое вели его товарищи по оружию в дебрях Пирина над св. Врачем, ныне городом Санданским, я уверен, он думал о том, кто же там гибнет — свои или враги?

Однажды, перемерзший, голодный, он миновал заснеженные ущелья, перешел замерзшую реку, но хлеба так и не раздобыл. Возвращаясь в отряд, остановился в горах, заметив на снегу что-то темное. Вечером записал в дневнике:

«10 марта. Найдены две ножки и голова зайца, оставшиеся после орла. Заячье мясо положили в котел, где варилась фасоль с бастурмой. Погода — снежные вьюги».

Производило впечатление, что он, словно метеоролог, скрупулезно делает отметки о погоде. В каждой строке чувствуется, как он ждет перемены погоды, наступления весны, чтобы осуществилась заветная мечта о свободе, сбылось несбывшееся. И потому он с каждым днем становится все нетерпеливее, а записи все лаконичнее:

«14 марта. Ганкаджиев ушел во Владово на поиски связи».

Теперь я понял, что под Владово подразумевалось какое-то село. Отдельные четы искали связи со штабом, чтобы начать новые действия, новые выступления против полиции и армии, как это сделали где-то поблизости партизаны Батакской четы, о которых он накануне писал:

«Погода ясная. Партизаны из Батака остановили автомотрису, полицейских перебили, солдат и офицеров обезоружили и захватили более одного миллиона левов».

Вера в близкую победу все росла. Это видно из записи, сделанной в тот же день:

«Россия захватила у немцев 500 новых танков, 600 дальнобойных орудий, взяла в плен 10 дивизий у Крымского полуострова».

Последние строки вписаны в дневник 30 марта 1944 года:

«Вышли рано утром, определили группу, которая будет весь день вести наблюдение с противоположной стороны, а мы с Иовчо пошли дальше. Когда достигли старых окопов, расположились удобно и прилегли на солнышке».

Дневник обрывается. Первого апреля, ночью, случилось непоправимое.

Я вновь и вновь перечитывал последние строки. И мне становились понятны простые радости этих людей, привыкших к тяготам партизанской жизни — расположились удобно и погрелись на солнышке. Последним его ощущением было ощущение солнечного тепла.

Я закрыл дневник. Смолк шелест страниц, и мне показалось, что передо мной отшумела целая жизнь, героическая, полная любви и самопожертвования. Хотелось во что бы то ни стало расшифровать дневник, подобрать ключ к тайнам партизанского языка, который понимали только соратники Козарева.

В тот вечер песня снова залетала в мою комнату, наполняя ее пиринскими видениями, все так же мучая меня вопросом:

Я видел его. Видел все время, пока читал дневник, слышал его голос, прислушивался к его шагам, разговаривая с ним, видел его глаза.

Мне хотелось, чтобы все произошло именно так, как я писал, хотелось вырвать его из той темной ночи, из земли, из небытия и чтобы он оставался таким же, каким он был у Рибарника, у Вапата или Чатарлыка, где его ждали, чтобы он сложил новую печь или каменную надстройку над источником.

Однажды, спустя годы, я увидел у памятника Козареву молодую женщину. Она молча смотрела на него, а он стоял с винтовкой через плечо чуть не вровень с Пирин-горой и приветствовал новую жизнь, новых людей, свою обновленную родину, слушал новые песни своего родного края.

— Дочь Козарева, — представил ее председатель совета.

Я смотрел на гранитную фигуру партизана и на его живую дочь. Он, как отец, стоял высоко, а она, словно маленькая девочка, стояла внизу. Она была медсестрой, облегчала страдания и боли людей, но для него оставалась ребенком. И мне думалось, что он сойдет с пьедестала, возьмет дочь за руку и скажет:

— Пойдем, дочка, в Пирин-Планину.

Так запомнилась мне эта встреча.

И поэма сама ложилась на белый лист: