В последние годы мне не раз приходилось беседовать с критиками и журналистами, бравшими у меня интервью. Я отвечал на самые разные вопросы, требующие однозначного ответа и вызывающие на обстоятельную беседу. Сейчас, перечитывая свои ответы, я обнаружил, что много рассказал о своем корне, своем отчем крае. В этих рассказах всегда присутствовали Беласица и Пирин, Родопы и Рила, все реки, которые поют в душе моей. В них был мой родной край, эта древняя болгарская твердь под южным небом.

Одним из первых и неизменных вопросов был:

— Из какой вы семьи?

— Мы были бедны, как церковные мыши, как говорится в народной поговорке. Семья наша была одной из самых бедных в Петриче, и единственной мечтой нашей было иметь вдоволь хлеба. Все сводилось к одному: если на столе был хлеб и пусть даже полусырой качамак, мне казалось, что мы богаты. Клочок земли был единственным нашим средством к пропитанию: уродит эта земля — зимой у нас есть мешок-другой кукурузы и солома на крыше! Случись недород, засуха или военный год — а годы моего детства были военными! — я шел к казармам с котелком из консервной банки и ждал, может, какой солдат выплеснет мне остатки своей похлебки…

Это прошлое, тяжелое прошлое, но я не моту забыть его, потому что в нем берет начало моя жизнь. И мне кажется, что именно тогда поселилась во мне жажда работать, творить, что-то менять в этом мире. Это желание поддерживалось во мне матерью, которая хотела, чтобы я во что бы то ни стало закончил гимназию. Отец мой всей своей жизнью учил меня скромности и упорству. Нить тянется откуда-то оттуда.

Естественно, возникал новый вопрос:

— Когда вы начали писать? Поощрял ли кто-нибудь ваши литературные опыты?

Писать я начал в 1948 году, еще в девятом классе. Первые попытки были в области прозы. Большинство моих товарищей по петричскому литературному кружку писали стихи, а я ломал голову над рассказами. Это продолжалось довольно долго, где-то до пятидесятого года, когда в наш город приехал писатель Лучезар Станчев. Он встретился с членами кружка и прослушал стихи каждого. Когда я начал читать свой очередной рассказ, он прервал меня и сказал: «Слушай, паренек, рано еще для рассказов, да и трудно это. Займись-ка лучше стихами. Стихи короче, и публиковать легче их».

Я послушался его совета и действительно начал писать стихи. Сейчас это звучит как шутка. Но когда некоторое время назад я припомнил этот случай Лучезару Станчеву, он поспешил сказать, что увидел тогда в моих рассказах что-то поэтическое и поэтому ориентировал меня к поэзии. Не знаю, может, он был прав. Выходит, что я нарушил старое правило: от поэзии — к прозе. Я пошел «от прозы».

В литературных опытах меня особенно поощрял мой учитель по литературе Янко Терзиев, которому я всегда буду благодарен. Он читал мои неумелые произведения, и всегда у него находилось для меня доброе слово, и это вселяло в меня уверенность. По сей день удивляюсь, как ему не надоедало заниматься моими творениями, ведь это повторялось ежедневно! Но, начав учительствовать, я по-настоящему понял его. Он поступал как настоящий учитель. А что до тематики, то это были стихи о родном крае, родных горах, о будущем.

Следующие вопросы ко мне обычно более пространны:

— Еще в первой книге «Недремлющие веки» вы с любовью и преклонением воспеваете Болгарию, ее красоты, ее смелых людей, ее героическое прошлое, ее созидательное настоящее. Этой любви вы верны и по сей день. Вероятно, пробуждению этого чувства и превращению его в гражданское и творческое кредо способствовал и ваш красивый, богатый героями Пиринский край?

— Гражданской направленности моей поэзии, зарождению чувства патриотизма способствовало не только знакомство с революционной поэзией, но и любовь к родному Пиринскому краю. Он раскинулся средь семи высоких гор, хранящих предания и легенды о замечательных болгарах. Здесь витает дух и Гоце и Яне, Паисия Хилендарского и Неофита Рильского, встает во весь рост мощная фигура замечательного коммуниста Димо Хаджидимова. В Ильин день девятьсот третьего года здесь горели села и города, ярким пламенем пылали сердца лучших сынов народа. В этих местах с оружием в руках добывал свободу Яворов. На вершинах Пирина и ныне видны следы первого в Болгарии партизана Ивана Козарева, первого партизанского отряда. Где-то в районе моего родного города пролегла фронтовая линия первого этапа Отечественной войны болгарского народа. В центре моего города похоронен Антон Попов, один из шести расстрелянных легендарных героев Сопротивления.

Весь наш род всегда твердо стоял за болгарское национальное возрождение, истово следовал болгарской вере и свято берег свое болгарское имя. Мог ли я стать другим, отречься от всего, что впитал в себя еще с колыбели, от своего края?

Кровь людская не водица — говорит народ. Я остался верен своим горам и народу, солнечной земле, в которой покоится прах героев, и из них проросли семена поэзии. Партизанское движение в моем крае было одним из наиболее сильных в стране. Первый партизанский выстрел грянул под вершинами Пирина. Первым в стране партизаном стал Иван Козарев из Добриниште. Первый партизанский отряд организовал легендарный революционер Никола Парапунов. В то время я был еще ребенком, но повсюду говорилось о подвигах «шумкаров», как их называли власти. В последние месяцы накануне победы 9 сентября 1944 года партизанский отряд действовал в горах моего родного Петрича. Под каштанами на Беласице раздавались шаги партизан. Еще не догадываясь о том, что когда-то начну писать стихи, я волновался, думая о подвигах безымянных героев и связывая их с ботевскими «Гайдуками». Для меня они были символом чего-то еще неосознанного, большого, происходившего в моей душе, чему суждено было проявиться позже, чтобы напомнить о тех славных днях. Кроме того, мне посчастливилось: хоть я и был тогда слишком мал, встретить в своем родном городе первый день свободы и спустившихся с гор партизан.

Я был уже гимназистом, писал свои первые стихи, и все-таки еще ничто не предвещало того, что когда-нибудь появятся мои первые баллады. Полистайте мою первую книгу, и вы не найдете в ней ни одного стихотворения о погибших героях. Все стихи посвящены мирной жизни, земле, родному краю. Ничто даже не напоминает балладических настроений. Впервые эти мотивы прозвучали в сборнике «Колыбель под вершинами» — моей второй книге, в которой одно стихотворение было посвящено памяти павших, а другое — подвигу Антона Попова. Но и этого недостаточно, чтобы думать, будто во мне уже зародилась идея написания этой книги. Однажды я перечитал свою вторую книгу, обратив внимание на стихотворение об Антоне Попове. Я люблю этого героя, люблю его сильно, и тогда я сказал: «О нем нужно написать что-то сильное!» Опубликованное стихотворение не выражало моих чувств. Однажды я сел и одним духом написал «Свадьбу Антона Попова». Перечитал утром и почувствовал, что оно не похоже на другие мои стихи. Окрыленный, я написал стихотворение «Старый орех», посвященное отцу Антона. Оказалось, что и оно отличается от всех предыдущих. Оно было написано вроде бы как и все остальные, но все-таки казалось совсем другим. Я задумался, и вот тут-то пришла мысль написать цикл стихов о героях. Партизанскими тропами я исходил Пирин вдоль и поперек, подолгу стоял у братских могил, и вот из отдельных жизненных фактов начали складываться обобщенные произведения. Раскрыв через некоторое время тетрадь, я и сам удивился: в ней было более двадцати стихотворений. Я читал и не верил глазам своим — когда это я успел их написать?

Некоторые из них я прочитал друзьям по литературному кружку, но полностью показал тетрадь только одному человеку, который навсегда вошел в мою жизнь. Оказалось, что это была готовая книга, все то, что волновало меня в детстве, сейчас прорвалось в этих стихах, пропитало многие из них и теперь они прозвучали по-новому.

Начинался 1964 год. Юбилейный год. Я предложил рукопись двум столичным издательствам, которые в принципе приняли ее, но обещали опубликовать только через год-два. Тогда я послал баллады в пловдивское издательство. Ответа не было более двух месяцев. В апреле пришла телеграмма с приглашением явиться в издательство. На следующий день я уже был там и с тревогой ждал, что мне скажут. Встретил меня Петко Величков, в то время директор издательства, обнял меня, как сына, и сказал:

— Хорошую ты, брат, написал книгу.

Я слушал, волновался и не мог произнести ни слова. Тогда я еще не был членом Союза болгарских писателей и легко краснел от похвалы. Мне казалось, что так говорят только маститым поэтам.

Оставшись на день в Пловдиве, я просмотрел с редактором книгу, и он предоставил мне возможность самому решать, что включить в сборник. И вот из двадцати двух стихотворений я оставил только тринадцать. Некоторые мне говорили, что это роковое число. Но я не суеверен и решил: если действительно получилась интересная книга, то дурные приметы здесь ни при чем. Позже эта книга действительно оказалась фатальной, но в положительном смысле. Она стала причиной того, что меня большинством голосов приняли в Союз болгарских писателей.

Любопытную историю издания книги рассказал мне Петко Величков. Он спросил редактора, нет ли в издательстве книги, которую можно было бы выпустить к двадцатой годовщине народной власти, и тот направил ему рукопись. Директор прочел ее и передал главному бухгалтеру, который всегда бывал недоволен изданием поэтических сборников, так как они считались убыточными. Полистав «Пиринские баллады», главбух через четверть часа буквально влетел в кабинет Величкова со словами: «Товарищ директор, давайте издадим ее немедленно. Это нечто интересное».

Директор, у которого уже сложилось хорошее мнение о книге, бросил: «А деньги? Откуда деньги?»

— Найдем, на такую книгу найдем!

Так «пиринские баллады» появились на белый свет накануне двадцатилетия победы. Иногда меня спрашивают, какое место занимают «Пиринские баллады» в моем творчестве. Определенно могу сказать — судьбоносное, ведь именно они определили мое будущее. Я начал с них, именно они сделали меня творцом. Предыдущие книги были только подготовительным этапом к настоящему творчеству. Я написал их в Петриче, обрамленном венцом из горных вершин, и, наверное, это усилило во мне балладические настроения. Был ли у меня образец? На этот вопрос мне трудно ответить даже самому себе. Когда я писал, то не думал о произведениях других авторов. Думал только о каждом стихотворении в отдельности, из которого рождалась баллада. Книга прошла свой самостоятельный путь, сложилась из отдельных баллад.

«Пиринские баллады», которые являются основной книгой в моей жизни, все-таки не стали изолированным явлением в моем творчестве. Мне думается, что их мотивы, где лучше, где громче, звучали в других моих произведениях — и в стихах о родине, и в интимной лирике. Этим они похожи на другие мои книги. Отличаются же от других тем, что весь сборник пронизан балладическим духом что придает стихам другое звучание. Все баллады создавали трудности при написании, мучили меня, но некоторые из них, такие, как «Антон Попов», «Невестино хоро», «Старый орех», «Тринадцать», написаны на одном дыхании. Очень много пришлось поработать над «Одноруким», где мне хотелось воссоздать образ Николы Калыпчиева. Что касается неудач этой книги, то некоторые из них я заметил еще при первом издании и поэтому три баллады не включил в последующие издания. Это означает, что они не удовлетворяют меня.

В то время, когда я писал баллады, я ходил на литературные вечера по селам и пограничным заставам. Там я проверял то или иное свое произведение еще до его выхода из печати. И сейчас помню литературный вечер в одном селе, приютившемся в отрогах Беласицы, где я впервые прочитал «Свадьбу Антона». В плохо освещенном зале сидели мужчины и женщины, парни и девушки, которые пришли на вечер прямо с поля. Встав перед ними, я, волнуясь, начал читать об этой трагической свадьбе. Сначала кое-где слышался шум, но постепенно люди притихли и стали неотрывно смотреть на меня. У многих в глазах стояли слезы. Когда я кончил, в зале установилась глубокая тишина. Я не знал, что думать: неужели не понравилось? Может, слабо написано? Но зал вдруг ожил, люди зааплодировали, и теперь уже я не мог остановить их. Никогда не забуду этот миг: люди, незнакомые мне и такие близкие, окрылили меня. Они даже не подозревали, сколько сил придали мне в тот вечер, когда я вынес на их суд стихи и с волнением ждал оценки. Потому что для меня не было большей похвалы, чем их одобрение. Я читал балладу о герое, который учительствовал в их селе, породнился с ними и которому в сельском сквере теперь был установлен памятник:

Первые цветы, которые мне подарили за эту балладу, я возложил к памятнику Антона Попова. Они предназначались ему. И все то что я писал, пишу и напишу, я хочу отдать тем, кто вдохновил меня на творчество. Мои корни здесь — под вершинами семи гор, среди этих людей, которые всегда протянут кувшин с водой, если тебя мучает жажда, хлеб — если ты голоден, споют радостную песню, если тебе грустно.

На это способны только люди, которые учили тебя любви и которых ты всегда любил. Это может дать только земля, ветры которой качали твою колыбель.

Где бы я ни был, ищите меня здесь. Мои стихи берут начало в этих источниках, питаются соками этой земли, идут вот этими тропами.

И я неизменно буду возвращаться к ним.