Открывали памятник Николе Парапунову на городской площади в Разлоге. Когда упало покрывало, все увидели воплощенный в камне образ секретаря Окружного комитета партии, командира первой партизанской четы. Спустя несколько лет он вернулся в родной город. Перед ним на солнце сверкали заснеженные вершины Пирина, темнели леса. Партизанские тропы хоронились в густых дебрях, переваливали через гребни гор, извиваясь в теснинах. Высокий был памятник Парапунову, красивый, но самым лучшим памятником герою остались эти легендарные горы. Они ему дали гранит, ступив на который, он стал виден издалека.

Обходя памятник со всех сторон, я смотрел на каменного командира и мне казалось, что он вот-вот оживет и спустится к нам. Городская площадь помнила все. В том двадцать третьем году сюда пришли повстанцы, захватившие казармы. Наверное здесь проходил с винтовкой в руках организатор восстания отважный Владимир Поптомов. Казармами овладели быстро — без крови и жертв. Все солдаты перешли на сторону повстанцев. Это был единственный за все Сентябрьское восстание случай, когда солдаты перешли на сторону восставшего народа. Три дня коммуны! Эта весть из уст в уста передавалась в Разлоге.

Три дня свободы.

Никола Парапунов стоял на площади, каменный как Пирин, и смотрел вдаль. Сейчас площадь устилали мраморные плиты, а тогда она была посыпана гравием и песком. Где-то здесь в двадцать четвертом живьем закопали по самую шею Костадина Патокова и приказали всем прохожим плевать ему в лицо. Один полицай останавливал людей и направлял их к зарытому в землю председателю Разлогской коммуны. Ожидали, что он так и умрет в земле. Но он остался жив. Однажды кто-то подкинул начальнику полиции, что, дескать, Патоков может пустить корни в землю и выроста посреди площади как большое дерево. Перепуганный начальник полиции приказал вырыть председателя. В тот же вечер его задушили, а труп закопали возле источника у дороги.

Может, Никола Парапунов думал сейчас о бесстрашном разлогском председателе? Может, видел, как сильно разрослись его корни?

Мне хотелось поговорить с ним, расспросить о самом сокровенном, но в такие минуты лучше помолчать. Как он создал первый партизанский отряд, командиром которого стал впоследствии?

«Двадцать шестого июля сорок первого года, — пишет в своих воспоминаниях командир четвертой повстанческой зоны Крум Радонов, — Александр Пицин передал мне приказ найти Ивана Козарева и вместе с ним прийти вечером в местность св. Архангела, где мы встречались под грушей. Встречи с Козаревым у меня в этот вечер не было, поэтому я пошел один. Там встретил товарищей Николу Рачева и Крыстьо Стойчева, легальных Николу Голева и Александра Пицина из Банско.

На встрече Никола Рачев информировал нас о решении ЦК партии начать подготовку к вооруженной борьбе, создавать партизанские отряды и боевые группы, собирать оружие, организовывать диверсии, оказывать сопротивление властям при конфискации у крестьян продуктов и скота, а также разоблачать перед народом антинародную сущность политики продажного монархо-фашистского правительства, разоблачать гитлеровскую пропаганду, морально поддерживать дух населения и пр.

Обсудив эту информацию и другие вопросы, мы решили сразу же приступить к выполнению указаний ЦК. Ядро партизанского отряда должны были составить уже находившиеся на нелегальном положении товарищи. Это решение положило начало созданию Разлогского партизанского отряда.

В него вошли: Иван Козарев, Никола Рачев, Крыстьо Стойчев, Костадин Катранджиев и Крум Радонов. Никола Парапунов ушел в подполье 22 июня. Центральный комитет вызвал его в Софию. Мы предполагали, что он получит задание самое меньшее в масштабах округа, и считали его своим командиром».

Его выбрали командиром, когда он еще не вернулся из столицы. Боевые товарищи верили в него.

Луч солнца отразился в глазах гранитного Николы, и мне показалось, что он вздрогнул, протянул руку к солнцу и сошел на землю. Сейчас я видел его где-то в окрестностях Разлога в ту трудную зиму сорок второго. Арестовали много ятаков (помощников и укрывателей партизан) и их родственников. Некоторые испугались истязаний в полиции. Тогда Никола Парапунов решил поддержать в них бодрость духа. На смятом листе бумаги он начал письмо к коммунистам Разлога, ставшее историческим.

«Если вложишь все — выиграешь все. Если не вложишь все без остатка — потеряешь все, плюс самого себя и самое важное — победу. Или — или? Или все, или ничего».

Здесь, наверное, он задумался. Некоторые не смеют уйти в горы, потому что их останавливают слезы родной матери или ребенок в колыбели. Другие боятся, как бы не сожгли их дом каратели и не выслали близких. Третьи ждут, когда пробьет час последнего, решительного сражения, когда каждый возьмется за оружие и пойдет в бой.

«Бездействовать, прикрываясь тем, что нужно, якобы, сберечь себя для того часа, — убеждал он, — по меньшей мере значит не понимать, как пробьет этот час. Не понимать, что этот момент приближается с каждым днем, с каждым часом, что этот момент состоит из многих «моментиков», а без них нет и не может быть никакого момента».

Здесь он, быть может, снова остановился, засмотрелся на темнеющие внизу крыши Разлога — где-то залаяла собака, потом донесся голос чабана и опять все стихло.

«Утверждать, что тот кто жертвует собой сейчас, жертвует напрасно, без пользы, значит не понимать огромной важности, абсолютной необходимости сегодняшней работы и связанных с ней неизбежных жертв. Это значит утверждать бессмысленные вещи, лить грязь на Левского, Ангела Кынчева, Гоце Делчева и на другие светлые личности в нашей истории, потому что они преждевременно пожертвовали собой».

Вспомнил о Ленине. Сколько раз он перечитывал его биографию, историю Октябрьской революции, и вот сейчас все стало гораздо понятней, потому что он сам стал революционером. Он хорошо понимает, что в борьбе за свободу, возможно падет и он, пожертвовав своей жизнью:

«Разве возможна была победа в октябре семнадцатого без многочисленных жертв, которые большевики и русский народ дали в борьбе с капитализмом, без тысяч брошенных в тюрьмы и расстрелянных крестьян и солдат. Разве Ленин был бессердечным, разве он хотел этих жертв, резко осуждая колеблющихся и трусов, не желавших жертвовать собой? Нет, он не хотел, чтобы Россия теряла своих сынов, но вместе с тем он знал, что без жертв не обойдется, и потому учил не останавливаться перед жертвами. Ленин не считал, что принесенные жертвы напрасны, бессмысленны. Напротив, он считал их неизбежными, потому что они, как ледоколы в ледяном океане истории, разбивают ледяные горы своей бронированной грудью, прокладывая путь человеческому развитию».

Я слушал слова письма. Как далеко видел командир первого партизанского отряда. Он писал:

«Каждый должен решить для себя: или быть настоящим партийцем или не быть им вовсе. Или с партией, или вне ее».

Далее, призывая к борьбе коммунистов и прогрессивных людей края, он продолжал:

«Не посрамите же знамя вашего и нашего великого учителя Димитра Благоева… Мулетарова, Костадина Патокова, Ивана Крачанова, Божинова, Поппетрова и тысяч известных и неизвестных наших товарищей и соратников».

Словно клятва звучат в тишине последние слова письма, написанного кровью сердца:

«Не посрами же знамя нашей партии, нашего гениального вождя Георгия Димитрова, сына нашей земли».

Он знал, что отсюда, из этого края под пиринскими вершинами берет начало род Георгия Димитрова, и это придавало ему еще больше силы и веры в победу.

Над головой его парит орел, описывает круги и устремляется к синим вершинам Пирина. Он следит за ним взором — птица исчезает в безбрежной дали. Склоняется над письмом и перечитывает строки, в которых говорится о необходимости жертвовать собой. Думал ли он тогда, что в тот же год восьмого декабря у Горна-Джумаи предательская рука укажет путь карателям и подтвердятся его слова о самопожертвовании и что один из тех небольших «моментиков», о которых он пишет сейчас, обернется для него смертью. Что его именем будут клясться новые партизаны, которые пойдут проложенным им путем к большому и решающему моменту.

Сложил письмо и отправил его с курьером в Разлог.

Сегодня он вернулся в родной город и остался в нем навсегда. А тот, живой командир, навсегда остался в сердцах людей.

Я положил цветы у памятника и пошел в горы. Где-то там, на Пирине, на Яворовой ли поляне или под самым Вихреном, остались его следы. Мне казалось, я нашел их, ведь там начиналась легенда, ставшая правдой о его жизни.