Сколько раз бродил я в этих местах и каждый раз будто видел их внове. Струма бурлила в Кресненском ущелье, перекатывалась на острых камнях, и в перезвоне волны рождалась бунтовная песнь. Река билась о каменные глыбы, гнула корни старых яворов, ревела, катя свои воды мимо нависающих каменных громад и продолжала свой путь вниз. Как тем летом 1878 года, когда стали известны решения Берлинского конгресса. Как ножом, отсекли этот край и оставили его под османским игом. Болгария была разделена на две части: свободную и порабощенную. Порабощенная была здесь — меж этих гор, средь полей, где еще был жив патриотический дух Паисия Хилендарского. По течению этой реки когда-то шла конница Самуила, где-то здесь пролегал путь Калояна{12}, достигнувшего Солуни. И вот все оставалось как прежде — изменилось только рабство, теперь оно стало вдвое тяжелее, потому что где-то за Джумая (ныне Благоевград) проходила проклятая искусственная граница. Пять веков стремиться к свободе, пять веков вести за нее самую жестокую борьбу, и когда она уже совсем близко, чужие державы, сговорившись меж собой, выкрадывают ее прямо на глазах, поставив на твоей земле неодолимую преграду! И сейчас свобода совсем близко, в двух шагах, и все же остается за границей.

Катила вдаль тяжелые воды Струма, а я все глубже уходил в историю. Вот вспыхнул бунт. Поднялись бедные крестьяне — чабаны и пахари, спустились с гор с топорами и старыми ружьями:

— Конец туретчине!

Еще два года назад они тайно отлили пули, смастерили ручные бомбы. Теперь они взяли в руки длинноствольные ружья, подпоясались патронташами. Всматривались с высоких холмов, не клубится ли пыль на дороге, вслушивались, не раздается ли топот копыт, не мчится ли гонец с известием. Потом поняли, что там, в Средногории случилось самое страшное — восстание разгромлено. Некоторые двинулись на помощь Батаку и Пештере. Другие остались здесь, ждать урочного часа, чтобы ударить в набат.

Когда русские воины наступают на Шипку и Плевен, крестьяне и пастухи, извечные бунтари тех времен, снова достали скрытые до поры до времени ружья. На этот раз терпения не хватает — пусть только подойдет конница русских дружин, они ударят в набат и свергнут ненавистное османское иго.

Выражением всенародных чаяний было письмо, которое несколько ходатаев из горноджумайцев вручили генералу Арнольди 26 января 1878 года. В письме говорилось:

«Ваше превосходительство!

Мы, нижеподписавшиеся посланцы болгарского населения Дубничской Джумаи, настоящим нашим смиренным прошением смеем просить Ваше превосходительство благоволить помочь как можно скорее нашему отечеству в его незавидном положении, в котором оно пребывает, так как доблестные воины Его Величества Всероссийского царя и болгарского освободителя не освободили его, а турки вернулись к своим очагам и чинят всяческие грабежи, убийства и насилия, на какие только способен самый грубый азиатский фанатизм. Обращаясь к Вам с этой просьбой, мы надеемся, что Ваше Превосходительство не оставит нас без многопотребной нам в этих обстоятельствах помощи и по возвращении мы сможем обрадовать наших соотечественников в Дубничка-Джумае.

Остаемся всепокорные слуги Вашего Превосходительства».

Письмо подписали Георги Стоименов, Христо Марков, Стоил Николов, Стефан Манолов, Христо Траянов и Евинчо Костов.

Свобода приближалась с каждым днем, вступала в села, города, и когда должна была войти в их родной край, какие-то силы остановили ее. Она была рядом — рукой подать, только пересечь невидимую черную границу.

Миновала весна. Подошло лето. Тогда они поднялись снова. Хотели освободить свой край, присоединиться к свободной Болгарии. Восстание получило название Разложско-Кресненского, но по сути, это было новое Апрельское восстание у Пирина, Ограждена, Родопских и Рильских гор. Повстанцы знали, что ждет их в случае поражения. Известна судьба Перуштицы и Батака. Но другого выбора не было. Это — единственный путь к свободе.

Тетевенский воевода Баньо Маринов прибыл сюда прямо с Шипки, где он защищал заветную вершину. Прибыл, чтобы обратить в новую Шипку Пирин-гору. Собрал дружину из двухсот молодцов, перешел границу и оказался прямо в Банско. Построил свою чету посреди городской площади и, подняв высоко саблю, которая еще недавно звенела на Шипкинском перевале, крикнул во весь голос:

— Братья болгары, с сегодняшнего дня вы свободны!

Целых три дня в городе царила свобода. Люди впервые почувствовали ее сладость. Вооружившись кто чем мог, они присоединились к дружине Баньо Маринова и только хотели двинуться на Неврокоп по течению Месты, как случилось что-то ужасное — пуля пронзила сердце тетевенского воеводы.

Из Разлога подошли многочисленные турецкие войска и учинили расправу над свободным городом. Черные от крови воды понесла река Глазне вниз, к Месте. Пожарами и кровью закончилось восстание и в поречии Струмы.

Мой край опять остался под османским игом.

Недавно мне довелось слышать одну песню. Меня поразили ее слова. В них была какая-то тайна, какой-то шифр, который я пытался разгадать. Потом спросил старую пиринскую женщину, откуда она знает эту песню. Она сказала:

— От своей бабки. Сложили ее еще в те времена, когда люди в этих краях жили в неволе. Турки не разрешали тогда даже упоминать имени Болгарии, поэтому они прибегли к хитрости и запели так.

Зов Пирина не остался без отклика. Веркович{13} нашел в Добриниште другую песню, сложенную словно бы в ответ на первую, неведомо какими путями достигшую родной земли.

Я слушал эту песню, слова ее проникали в душу, и я вновь открывал для себя величие своего народа. Потому что в ней, в песне, в плаче одной горы по другой, люди выражали свою мечту о свободной родине. Хотели воссоединить Пирин и Стара-Планину, которые имели один общий корень, от одного камня сотворены были.

Сейчас, проходя этими местами спустя столько лет, я задавался вопросом — а действительно ли тогда закончилось Кресненское восстание? Потому что четвертого мая девятьсот третьего года у села Баница погиб Гоце Делчев. Его прах остался в той земле, которая породила его. Но за ним шли Яне Сандански, Даме Груев, Никола Карев, Димо Хаджидимов и другие. Пример апостола народной свободы из Кукуша становился примером для всех, заветом бороться до последней капли крови, до последнего дыхания.

Второго августа девятьсот третьего года вспыхнуло Ильинденско-Преображенское восстание. Главный штаб Внутренней македоно-одринской революционной организации (ВМОРО) в своем призыве подчеркивал:

«Мы берем в руки оружие для борьбы против тирании и бесчеловечности; мы сражаемся во имя свободы и человечности».

В Разлогском крае восстание началось двадцать второго сентября девятьсот третьего года.

Поднялись сыновья тех пастухов и лесорубов, что разожгли пламя Кресненского восстания. Действительно ли это было новое восстание или с некоторым перерывом продолжалось Кресненское? Потому что цель была одна — освободить этот край от ига пашей и беев.

Учитель из Банско Радон Тонев во главе двадцати пяти четников вел тяжелое сражение на рильской вершине у села Годлево. На предложение сдаться они ответили огнем. Бились до последнего дыхания и все как один погибли в горах. Полегли рядом, плечом к плечу, так же как сражались. Среди них, широко раскинув руки, лежал Радон Тонев. Учитель, который учил своих товарищей борьбе. О его чете и сейчас поется в известной «Радоновой песне». Запел ее и я.

Пели ее Пирин и Рила.

Снова горят села и поселки. Снова деревья превратились в виселицы, плачут осиротевшие дети, но борьба продолжается. Она уже достигла своей высшей точки — там, в селе Крушево учитель Никола Карев провозгласил первую республику, которую назвал Крушовской. Это была новая страница восстания, новая страница истории.

Я представил себе, как они сражались у Оброчишта возле Мелника, под вершиной Куклите, у Белемето в Пиринских горах, как все вокруг кипело и бурлило, как свистели ятаганы, гремели взрывы самодельных бомб. Пламя восстания охватывало все новые и новые села вдоль реки Месты. Восстали Обидим и Кремен в Неврокопском районе, волнения охватили весь край до самого Эгейского моря, долину Вардара и Охрид. И все во имя свободы.

Я шел вдоль Струмы, потом вернулся и спустился в долину Месты. Мне казалось, что я слышу эхо восстания. Димитр Благоев, именем которого спустя много лет был назван современный окружной город, писал в большевистской газете «Искра» 15 сентября 1903 года:

«Вот как Турция тушит восстание в Македонии и Адрианопольском вилайете! И это поголовное, жестокое, зверское истребление населения, разорение сел не только известно правительствам цивилизованной Европы, но прямо и открыто поощряется ими».

Французская газета «Ла Депеш» отмечала в своих хрониках:

«Болгары в Македонии не послушное стадо, которое вечно будет гнуть шею перед турками… Болгары в Македонии сумели организоваться и вооружиться. Они заставили турка обратиться в бегство. Вот и болгарские повстанцы возле Адрианополя пускают под откос поезда, требуя вмешательства Европы».

Но Европа не вмешалась.

Только в октябре двенадцатого года дружина генерала Ковачева, четы Санданского и Чернопеева вместе с другими небольшими отрядами освободили этот край от более чем пятивекового ига.

Навсегда останутся в памяти народа слова Пею Яворова, который с амвона церкви св. Троицы второго октября двенадцатого года обратился к освобожденным болгарам Банско:

«Братья болгары! С сегодняшнего дня вы свободны и будете всегда с нами, болгарами свободной Болгарии… Банско свободно! Долой турецкие фески! Долой османское иго, братья!..»

Войдя в эту церковь и встав у того же амвона, я не смотрел на лики святых, нарисованные изящными линиями. Я искал среди них образ поэта-бунтаря, который пришел в этот край, чтобы возвестить народу свободу. Его слова эхом отзывались под куполом церкви, передавались из уст в уста.

В сентябре двадцать третьего года вспыхнуло Сентябрьское восстание. Как и в Берковском крае, здесь поднялись дружины повстанцев, теперь уже против собственных угнетателей, чтобы свергнуть ненавистный фашизм.

Об этих событиях спустя время расскажет Владимир Поптомов:

«Двадцать первого сентября от связного Центрального Комитета в Софии я получил пароль восстания. Сразу же выехал из Софии в Разлогский район. В то же время по каналу был передан пароль восстания и окружному комитету в Горна-Джумая, а он со своей стороны передал его Разлогскому околийскому комитету. Двадцать второго сентября не по дороге, а виноградниками, я направился через Юндолу в Якоруду и Белицу. Поздно вечером прибыл в село Белица и сообщил товарищам пароль восстания. Через некоторое время прибыл курьер околийского комитета, если не ошибаюсь, тов. Патоков. Он сообщил полученный по каналу окружного комитета пароль восстания и от имени руководящих партийных товарищей в Разлоге спросил моего мнения, как человека только что прибывшего из ЦК, решатся ли там на такой ответственный шаг. Я ответил, что колебаниям не должно быть места. Пароль сообщен по всей стране, все организации обоих городов и сел должны подняться с оружием в руках и двинуться к намеченному пункту согласно военному плану восстания, разработанному ранее.

Так и произошло. Наш отряд в Белице, насчитывавший 45—50 товарищей, из которых только около двух третей были вооружены винтовками, а остальные револьверами, двинулся к Разлогу, по дороге у села Баня перерезал телефонные провода, чтобы прервать всякую связь между центром околии Разлогом и внутренними районами Болгарии. В селе Баня к нам присоединился небольшой отряд из местных жителей и поздно ночью мы оказались в 2—3 километрах от Разлога, в пункте между Разлогом и Банско, который согласно плану был местом сосредоточения всех отрядов околии.

В условленном месте нас уже ждали отряды из Разлога и села Бачево. Затем подошел отряд из города Банско. В банском отряде были товарищи, вооруженные только палками, не хватало оружия. Отряды из Горно- и Долно-Драгалиште не смогли подойти вовремя — по недоразумению был спутан пункт сосредоточения. Они прибыли на следующий день после взятия Разлога повстанцами».

Михайловисты{14} и тогда, вступив в грязный сговор с фашистами, вершили свое черное дело. Они подошли на помощь войскам, и восстание было разгромлено. Вон там стоят казармы, в которых потом пытали руководителей восстания. Вон виселицы, приготовленные для них. Но они не думали о себе. Их не страшила смерть — они уже увидели светлую искорку своей мечты — трехдневную коммуну.

На этот раз я стоял в том месте, где от Кресненского дефиле отклоняется дорога в Разлогскую котловину. Рядом со мной опять была Струма. Стоит перейти Предел и дойти до Разлога, там встретит меня река Места. Две реки, словно братские руки, обнимают Пирин-гору. А может, это две серебряные узды, которые время крепко держит в руках своих, направляя бег своих коней — высоких горных вершин.

Пробил час последнего, решающего восстания. На Пирине и в Родопах действовали партизанские четы, в села спускались партизанские курьеры. Погибли Анешти Узунов, Никола Калыпчиев и Никола Парапунов, Иван Козарев и Ангел Лагадинов, Арсо Пандурский и Веса Бараковска. Но борьба продолжалась. Она завершилась победой Девятого сентября. Партизаны спустились с гор, и тогда поднялся весь народ:

— Долой фашистскую власть! Смерть фашизму!

Со стороны Дуная подходили красноармейцы.

Хотелось больше рассказать об этом восстании, самом большом в нашей истории, но о нем написано столько книг, что трудно добавить что-либо новое. Двенадцатилетним парнишкой, надвинувшим по самые брови пробитую пулей немецкую каску, перебросив через плечо деревянное ружье, я встречал партизан в своем городе. Один исхудавший, обросший партизан остановился рядом со мной, приподнял мне каску, потом забросил ее подальше и сказал:

— Не для тебя это, парень. Надень школьную фуражку и иди учиться. Болгария уже свободна.

Так началось восстание для меня. И я снова думаю: так началось или так закончилось? Что это было за восстание, где оно началось? Я искал его корни в бунте кресненцев, которые хотели только одного: быть свободными, как и другие болгары, живущие к северу от города Джумая. Думал о тех ильинденцах, которые пошли дальше, провозгласив Крушевскую республику. В моем сознании вставали несломимые септемврийцы — участники первого, а затем и второго, победного Сентябрьского восстания. Их мечта о коммуне стала реальностью. Сейчас, в день девятого сентября сорок четвертого года устанавливалась народная власть. А потом по всей стране была провозглашена Народная Республика.

Может эта идея всегда брезжила перед повстанцами? В нее ли они верили и за нее ли боролись с оружием в руках? Во имя этой ли идеи многие из них сложили головы на равнинах и склонах гор? Да, путеводной звездой для них была большая вера — вера в коммунизм, в будущее.

Я искал ответы на эти вопросы, хотелось цитировать документы того времени, но есть ли в этом необходимость? Я шел сейчас своим обновленным краем, краем бунтарей и певцов и понимал — да, действительно, они шли к этой новой жизни, к этим городам в долине Струмы и Месты, под седым Пирином. Но даже их мечте оказалось не под силу представить в полной мере преобразования, наступившие за годы народной власти. Прежняя бедная Джумая теперь превратилась в один из самых красивых окружных центров страны. Расположенный в сердце округа, современный город привлекает не только новизной своих кварталов, но прежде всего красотой своих новых людей. Здесь, где когда-то скрипели деревянные телеги и дымили небольшие кузницы, выросли новые заводы, люди приобрели новые профессии, о которых в прошлом даже и не мечтали. Я видел, как потомки пастухов и кузнецов делают машины, точные приборы, электронное оборудование. Но то же самое было и в других городах — Сандански и Петриче, в Разлоге и Банско, в далеком Гоце-Делчеве. Бедные в прошлом села стали городами — Якоруда, Белица, Симитли. Почти в каждом селе, будь оно малое или большое, наряду с современным сельским хозяйством развивается промышленность, работает специализированный цех крупного завода.

Я шел своим краем и продолжал думать — четыре восстания с 1878 года! Куда разлетелись их искры? О них пел Пирин, пели реки, и песню эту разносило эхо. Они слились в большое восстание, восстание 9 сентября. Они разгорелись в революции, которая сейчас преобразила весь Пиринский край. И мне вспомнились слова Антона Попова:

«Умираю за новый мир, который озарит все таким ярким светом, такой красотой, что моя жертва будет слишком мала».

О новой жизни, о новом мире сказал пророческие слова Никола Вапцаров:

Я стал современником жизни, о которой мечтал поэт, и я слагаю о ней свои песни.