При жизни большой болгарский писатель Людмил Стоянов не раз говорил мне:

— Поэт, когда будешь в родном краю, побывай на земле Чечи и поклонись ее тропам. Давно не бывал я там.

Он был родом из Ковачевицы, что рядом с городом Гоце-Делчевым.

После его смерти я приехал сюда, чтобы передать запоздалый поклон этой земле от ее сына. О ней в своей книге «Мехмед Синап» Людмил Стоянов писал:

«Так называется местность в османских списках — Чеч. Откуда идет это название? Никто не знает. Никто не знает, ни где эта самая Чеч, ни что за этими горами и теми, что за ними…»

Сейчас времена другие: через Родопы пролегают дороги, бегут телефонные провода, над вершинами пролетают спутники и космические корабли, и люди знают не только, что лежит за горами, но и все, что происходит в поднебесной шири. Целую вечность жили они, согнувшись в три погибели под тяжестью непосильного труда и только теперь расправили плечи, обратили взоры вверх, к небу. Растут новые села. В некоторых из них поднялись заводские корпуса. Новая жизнь входит в быт горцев Чечи, они видят ее на телевизионных экранах, слышат ее голоса по радио, читают о ней в книгах. Новое прочно входит в их жизнь, вытесняя религиозные предрассудки. В их жилах всегда текла болгарская кровь, кровь их прадедов, передаваемая из поколения в поколение. Прочный, вечный корень у этих людей.

К этому корню когда-то ятаганами пытались привить чужие ветви. Можно прививать разные виды деревьев — одно к другому, но разве такое может быть с людьми? Вот взять, к примеру, этого родопского болгарина.

Перед шалашом стоял человек моего возраста. Брови сросшиеся, а лицо словно высечено из камня. Такие лица бывают обычно у людей, которые не боятся встречного ветра.

— Мефодий Алимов, — представился он.

— Забыл ты меня, — говорю я.

Он глянул мне прямо в глаза.

То ли увидел в них что-то, то ли хотел заглянуть мне в душу, чтобы понять, правду ли говорю или обманываю? Мы стояли и всматривались друг в друга.

Он родился в этих местах, под небом Чечи, здесь вырос. Овевали его те же ветры, что трепали и мои волосы. Светили ему те же родопские звезды, что озаряли и мои сны. Перед ним лежали те же родопские тропы, которыми предстояло бродить и мне.

Тогда он стоял передо мной, взъерошенный, будто я пришел ограбить его. Потом повернулся спиной, смачно сплюнул в сторону и пошел вниз, в село, где стоял его дом. Я смотрел, как он спускался по круче все ниже и ниже, в кустах то появлялась, то исчезала его тень, пока наконец в ложбине мелькнула его голова и он совсем скрылся из виду. А я привел его сюда, чтобы показать ему простор, чтобы вывести его из религиозной тьмы. Он слышал звон церковного колокола, но отзывался на зов муллы, свадебные обычаи были такие же, как и у других болгар в селении, но он не разрешал своим детям родниться с болгарами.

Ушел. Удастся ли мне когда-нибудь вернуть его, заставить подняться высоко, чтобы увидеть свою настоящую землю, почувствовать ее всем сердцем?

Нам суждено было встретиться снова. Умерла его бабка, которой было больше ста лет. После похорон близкие разделили наследство поровну: одни взяли золотой перстень, другие — расшитые туфли, а ему достался талисман, который покойная всегда носила на шее. Он тоже начал носить талисман, чтобы берег его от дурного глаза.

Однажды в воскресенье, когда он спал, его старший сын увидел талисман, забытый на стуле, и взял его. Захотелось ему посмотреть, что внутри. Взял нож, разрезал сухую кожу и на пол упал, покатившись округлый камешек. Это был обычный пестрый камешек, но посередине был высечен крест. На пороге появилась мать ребенка и побледнела. Разбудила мужа. Он долго держал камешек в руке, вертел его и не верил глазам своим. На нем четко вырисовывался крест, один из тех, что стоят на каждой болгарской церкви. Тогда он взял кусочек кожи, в которую был завернут камешек, и глаза его расширились от удивления. Отчетливо видны были кривые буквы:

«Болгари сме…»

Он взволнованно забегал по комнате, потом вдруг схватил мальчика и закричал:

— Где ты взял этот талисман? Это чужой. Мой кто-то украл, а мне подбросил этот.

Выхватив из очага головню, он погнался за ребенком, потом за женой. Разогнал всех, кто прибежал на помощь.

— Нет, не может быть! — всю ночь доносился из окна его голос.

А люди шептались:

— Мехмед нашел в талисмане камешек, на котором написано, что он болгарин.

Я пошел к нему, когда гнев его уже прошел. Спросил о талисмане, и он ответил, что это не его. Бабка не могла хранить такую тайну.

В старом доме Мехмеда была большая комната, в которую он никогда не впускал меня. Один раз он сказал:

— Вот ты говоришь об искусстве, о резьбе, но такой, как у меня, нигде нет.

Я заинтересовался. Мы долго беседовали, пока наконец он решился показать мне эту резьбу. Он долго рылся в чулане, потом послышался лязг железа, вероятно, он открывал замок старого сундука, и через минуту вышел на веранду с большим ключом. Встав перед дверью потайной комнаты, он повернул ключ и махнул мне рукой, дескать, входи. С порога меня ослепило солнце, золотое, резное, его свет струился с деревянного потолка. Где я видел такие солнца? Оно было похоже на резные солнца в домах Трявны и Копривштицы, но такое же я видел где-то в наших местах.

— Один мой прадед был резчиком по дереву. Вот какое наследство оставил мне. А теперь скажи, в каком болгарском доме у нас в селе есть такая красота?

Я сделал вид, что не слышу вопроса. Продолжая рассматривать деревянное солнце, я ощупывал глазами эти тонкие штрихи, проведенные рукой неведомого мастера. Мы вышли на веранду, и тогда я сказал, рубанув с плеча:

— Мехмед, продай этот дом. Мы построим тебе новый, а за этот заплатим двойную цену. Сделаем из него музей.

Он вздрогнул и посмотрел на меня так, будто я хотел обманом завладеть домом.

— Вот здесь, рядом, поднимем трехэтажный дом.

В разговор вступила жена.

— Почему бы и не продать? Семья разрослась, не худо бы и расшириться. Как раз государство поможет.

— Ты… не лезь в мои дела.

Потом налил по рюмке ракии и согласился продать дом. Расстались мы, довольные друг другом. Я пошел к своим знакомым, у которых гостил, и лег спать. Было поздно.

Вдруг кто-то тревожно толкнул меня. Надо мной стоял хозяин дома и кричал:

— Вставай, Мехмед порубил деревянный потолок в своем доме и сейчас сжигает во дворе доски.

— Что-о-о?

Кое-как одевшись, я выскочил на улицу. Понял, в чем дело. После меня в дом Мехмеда пришел местный мулла и, узнав о нашем уговоре, начал его убеждать:

— Поломай ты это солнце и не отдавай дом под музей!

Мехмед не хотел слушаться совета муллы. Тогда служитель аллаха повел его в христианскую церковь, перепрыгнули они через ограду и осветили карманным фонариком храм. В темноте проступила та же резьба, что на потолке в доме Мехмеда. Он стоял в церкви, смущенный и взволнованный, но ходжа не отходил от него ни на шаг. Вернулись в дом и вместе порубили резьбу, посрывали деревянную обшивку и подожгли ее во дворе. Я опоздал.

— Как же так? — спрашивал я глазами Мехмеда, но он стоял потупившись, опустив голову.

— Как же так? — беззвучно вопрошал я.

Он не ответил. Повернувшись спиной и махнув рукой, словно грозя кому-то, он ушел в дом. А во дворе горело деревянное солнце, освещая все вокруг. Казалось, что не ко времени занялась заря.

Мне вспомнилась эта встреча сейчас, у шалаша, на широких склонах Чечи. То же лицо, те же черты, тот же голос. Только душа не та. Много пережил человек.

Однажды решил он пристроить к дому сарай для скота. Рядом в бурьяне и лопухах прятались основы старого дома, принадлежавшего его матери, которого он не помнил. Рассказывали ему, что дом был высоким и просторным, без решеток на окнах. С высокой террасы виднелось Эгейское море.

Теперь фундамент дома был засыпан землей.

Взял он кирку и начал выкапывать камни для новой постройки. Камень за камнем носил он в свой двор. Однажды кирка наткнулась на большой речной камень. Подняв его, он повернул его другой стороной и вдруг выронил. На нем был высечен крест, такой же, как на бабкином талисмане. Долго он не верил глазам своим, наконец обтер камень и понес его во двор. Позвал жену, детей. Потом разобрал в одном месте основы своего старого дома и заложил новый камень с крестом, чтобы навсегда остался там. На следующее утро пошел в общинный совет и попросил сменить ему имя. Когда его спросили, какое имя он хочет взять, он сказал:

— Мефодий! По имени одного брата. А старшего сына назову Кириллом.

Зарезал ягненка, вечером собрал на веранде друзей и крикнул, чтоб слышно было на всю Чеч:

— Эй люди, приходите в гости. Сегодня у нас день рождения, родился Мефодий!

Этот крик слышал я сейчас в Родопах. Ветры эхом относили его к Риле и Пирину. Мы стояли у шалаша друг против друга, и тогда Мефодий взял меня за плечо:

— Ты?

— Я!

Он повел меня в село. Во дворе нас встретила его жена. Он проводил меня на веранду, а оттуда в комнату, где когда-то порубил деревянное солнце. Оно сияло там снова, вырезанное мастерской рукой его сына.