Мы прогуливаемся с Р. по шоссе за селом. Стоит теплый апрельский вечер. Село — большое, чистое, раскинувшееся у подножия Балканских гор, утопает в зелени только что отцветших садов. Лишь кое-где, точно девушка, розовеет запоздалая яблонька. Шоссе поворачивает к небольшому ущелью. Быстрая горная речушка течет вдоль дороги к мельнице, покривившейся и поседевшей как старуха. Сверху спускается густой буковый лес, неожиданно обрывающийся прямой линией, ниже которой блестят росистые луга. Напрашивается сравнение с женской подстриженной головой на полных покатых плечах. Солнце клонится к горизонту. Тишина. В прозрачном воздухе время от времени беззвучно промчится ласточка, басом прожужжит отяжелевшая пчела. И снова все тихо.

С Р. мы встретились случайно. Я ехал из Софии, по дороге в автобус сел пожилой господин с зонтом, портфелем и переброшенным через руку плащом. Он сел рядом со мной, мы разговорились. Оказалось, что мы были студентами в одно и то же время, слышали друг о друге, но не были знакомы. Он также ехал сюда по делам. Остановившись в единственной гостинице, мы пообедали, вспомнили молодые годы. Р. был стройный мужчина, чуть начинающий седеть, энергичный, с грубоватыми чертами лица и налетом провинциализма в одежде и манерах. Бывший судья, теперь адвокат, он называл меня довольно сдержанно «коллегой», порой, однако, по его лицу скользила слабая полуулыбка, неожиданно преображавшая лицо и придававшая ему выражение доброты и мягкой горечи.

У поворота шоссе мы сошли на проселочную дорогу, которая вела к лугам.

— Чудесно, не правда ли, коллега? — сказал Р. и, остановившись на минуту, обвел глазами зеленое поле, кое-где обсаженное молодыми тополями. — Впрочем, в это время года всюду прекрасно — добавил он.

— Действительно, чудесный край, плодородный, богатый… Вы, вероятно, часто бываете здесь? Да и дела, очевидно, идут неплохо?

— Дела, говорите? — Он посмотрел на меня, улыбнулся, покачал головой. — Я почти не практикую. Табличка, правда, осталась, висит просто так, напоминает, что я член коллегии… У меня около сотни ульев да несколько коров, о них и забочусь. Слава богу, жаловаться грех. Пчелы перезимовали хорошо, весна обещает быть благодатной, только бы засухи не было. Вот посмотрите, какого меда пришлю вам в Софию летом — из сорока лекарственных трав!.. Сюда наведываюсь частенько: состою пайщиком в кооперативной маслобойне.

Справа на едва заметной тропинке показалась старушка, она спешила к кукурузному полю. Дойдя до дороги, пожилая женщина остановилась и сказала: «Добрый день», мы ответили на приветствие. Она продолжала стоять. Я не обратил на это внимание, но мой спутник встрепенулся и, повернув голову, сказал:

— Проходи, бабка. Чего ждешь?

За спиной у старухи висел тяжелый мешок, в руке она держала глиняный кувшин с молоком, покрытый белым платочком.

Она ответила, не поднимая глаз, в голосе слышалась кроткая улыбка:

— Мужчине дорогу не переходят.

Мой спутник нервно махнул рукой, легонько подтолкнул меня, и мы продолжили путь. Подождав, пока мы пройдем, старуха засеменила дальше и вскоре скрылась за поворотом.

Мы медленно продолжали подниматься в гору. Р. молчал. Он нахмурился, возле губ образовалась горькая складка. Так прошло несколько минут. Вдруг он остановился посреди дороги, повернулся ко мне и сухим, прерывающимся голосом сказал:

— Видели?.. Не переношу я этого нашего обычая, не переношу!

Я посмотрел на него с удивлением.

— Да, да! Я серьезно вам говорю, не переношу!.. Прежде и я, как вы, не обращал на такие вещи внимания, не замечал кое-что… Но вот уже много лет — стоит мне с этим столкнуться, как я испытываю, — он запнулся и опустил голову, — испытываю… стыд, такой… как вам сказать, жгучий стыд.

Он выпрямился. Глаза его лихорадочно блестели.

— Знаю, знаю, вы удивлены. Так вот, послушайте. Всякий раз это воскрешает в моей памяти случай, который произошел давным-давно, случай, о котором я не могу вспомнить без отвращения и жгучего стыда за себя и многих таких, как я…

Подумать только, прошло уже почти двадцать лет, а я все еще не могу об этом забыть. Я никому об этом не рассказывал, а между тем этот вроде бы незначительный случай перевернул всю мою жизнь. Если вы не прочь послушать… я расскажу, да и мне легче станет.

Дорога полого спускалась в широкую долину, все длиннее становились тени от диких груш. Он привычным жестом приподнял козырек большой фуражки, которая, казалось, была ему тесна и начал свой рассказ:

— Было это во время первой мировой войны, я попал на фронт младшим офицером, командовал взводом, потом ротой и однажды ночью, во время контратаки, был тяжело ранен осколком мины. Четыре месяца пролежал в различных госпиталях, а когда вышел, был направлен заместителем прокурора в Н-ский военно-полевой суд. Конечно, я был очень доволен: таким образом я спасал хоть на какое-то время свою голову. Кроме того, мне предоставлялась работа почти по специальности. Большинство сослуживцев были, как и я, офицеры запаса, побывавшие на фронте, получившие ранения, перенесшие тяжелую болезнь или по возрасту уже не годные к строевой службе. Наша жизнь текла почти как в мирное время. Некоторые из коллег, попавшие туда раньше, перевезли и семьи. Одним словом, жилось нам неплохо. Читали военные сводки, посылали ординарцев в села за мукой и свининой, вели дела и без особого нетерпения ждали конца войны. В хорошую погоду по воскресным дням выезжали в окрестности на прогулки. Тогда я узнал впервые про местный обычай — женщина не должна переходить дорогу мужчине. В то время он показался мне любопытным, патриархальным, трогательным и так далее…

Весной последнего года поползли смутные, недобрые слухи о фронте, о внутреннем положении, летучие, непроверенные, но вполне допустимые слухи о предательстве, о неповиновении, об отказе от реквизиции… Четвертый год шла война — вы знаете, как она шла! Страна была ограблена до основания, фронт и тыл голодали, и никого не удивило бы, если бы эти слухи оказались верными. Вскоре и в наших местах начались неприятности: несколько сыроварен, организованных специально для армии, оказались разбитыми и ограбленными толпой женщин. Это были известные женские бунты. Конечно, ничего хорошего из этого не вышло, через неделю волнения были подавлены, пошли аресты, следствия, суды. В конце сентября комиссия нашего суда, в которую входили я как прокурор и несколько гражданских юристов из города, выехала в одно из крупных сел, где должны были слушаться три дела. Обвиняемыми оказались около тридцати женщин. Приблизительно столько же было свидетелей. Один-единственный мужчина фигурировал во всех трех процессах — игумен ближайшего монастыря. Его обвиняли в подстрекательстве. Два дела были незначительные, а третье тяжелое.

Стояла прекрасная осенняя погода. Солнечно. Тихо. Простор пожелтевших полей и гор делал небо более высоким. Наша официальная поездка принимала характер многодневной семейно-товарищеской экскурсии. Все были радостно оживлены, это событие внесло приятное разнообразие в нашу монотонную провинциальную жизнь. С нами были и женщины. Председательствовавший, мобилизованный старый местный адвокат, взял с собой жену и дочь. Один из судей, недавно женившийся, ехал с молодой женой. До ближайшей станции мы ехали поездом, а дальше десять-двенадцать километров добирались на фаэтонах.

Местность была красивая, но выжженная солнцем, пустынная. В то лето стояла на редкость сильная засуха, и все — поля, луга, сады и огороды, и без того запущенные из-за войны, — были покрыты трещинами, как после пожара. Только село, куда мы ехали, укрывшееся в долине с полноводной, непересыхающей рекой, напоминало зеленый оазис. Поистине земля Ханаанская. А окрестные горные селения, где находились разрушенные сыроварни, в тот год набедовались. В километре от села находился монастырь.

Все село утопало в больших, тенистых сливовых садах, ветки деревьев гнулись под тяжестью плодов. На холмах раскинулись виноградники. Все здесь было сочное, буйное, чувствовалось, что труд людей был увенчан плодородием. При виде этой благодати душу охватывали умиротворение и покой. Ах, какие прекрасные места есть на нашей земле, коллега! Если вы не бывали там, когда-нибудь съездите просто так, хотя бы на час-другой…

Незаметно мы вышли в луга, постояли немного и пошли дальше. Солнце уже садилось. Ниже, шагах в двенадцати, застучал клювом аист, бродивший по болоту, в воздухе отчетливо разнесся, потом замер странный металлический звук.

— Так вот, — заговорил снова Р., — на чем мы остановились? Ах, да. В селе, куда съехались из окрестных сел обвиняемые и свидетели, для нас уже места не нашлось, и мы устроились в монастыре — чистом, убранном, с мощеным двориком и чешмой. Монахов было всего-навсего трое: игумен, обвиняющийся по нашему делу, один придурковатый послушник и повар. Кое-кто из нас устроился в селе, но питались мы все в монастыре. Как нас там кормили, я не в состоянии описать! Несчастный игумен, совсем потерявший голову от страха перед военным судом, в лепешку расшибался, чтобы ублаготворить наше чревоугодие. Отменные цыплята, шашлыки, поросята, пироги… Просто не верилось, что болгары могут быть такими кулинарами! И это, представьте себе, в голодные времена!..

Вначале я пытался намекнуть нашему председателю, что не следует нам столоваться в монастыре: как-никак игумен привлекался к суду. Но мой начальник только посмеивался:

«Ты, прокурор, занимайся своим делом! Монастырь-то — не его собственность! Боишься, что скажут: игумен подкупил? Ерунда! Будем себе есть и пить, но это не помешает нам осудить его, если он виноват. Не волнуйся! В конце концов, можно перед отъездом пожертвовать пару левов на монастырь…

Начали слушать дела. В селе не оказалось большого помещения, а так как погода стояла теплая, то решили заседать на дворе. Таким образом, гласность процесса могла быть соблюдена. Возле общины рос большой сливовый сад. Под деревьями, усыпанными зрелыми, бархатисто-синими крупными плодами, поставили столы. Напротив нас уселись защитники, за их спинами стайкой держались обвиняемые, окруженные стражей. Все женщины до начала процесса находились в доме предварительного заключения, так как не могли внести денежный залог. Только игумен оставался на свободе. Позади и по бокам обвиняемых собралась публика: наши дамы, деревенские старики и дети. В перерывах между заседаниями мы срывали сливы с нависших ветвей, а к вечеру, когда заканчивалось слушание дел, уходили на виноградники, где созрело несколько сортов десертного винограда. Я уже вам говорил, что это была великолепная поездка! Наши дамы, которым надоело «присутствовать на процессе», впали в изумление перед плодородием окружающих садов, и решили варить повидло. После первого дня они уже не появлялись. Раздобыли в селе тазы и прочую утварь. Да и как не раздобыть, скажите на милость! Село от страха притихло, онемело. Первые два дела, легкие, прослушали в первый день. Большинство обвиняемых оправдали. Начался третий процесс, самый значительный.

Подсудимые, пожилые женщины, признались во всем: «Да, так… верно… мы собрались, схватили, что оказалось под рукой, и побежали на сыроварню… да… признаем…» Свидетели тоже в основном подтверждали факты. Но, вдаваясь в подробности, подсудимые в свое оправдание говорили о том, что уже два месяца реквизируют молоко, оставляют по пол-литра на душу. «Забрали пшеницу, забрали кукурузу, угнали последнюю скотину. Только и надежды было, что молоко, и его забрали…» Видели бы вы этих болгарских матерей! Высокие, худые, повязанные черными платками, со скрещенными на груди руками, с обожженными лицами. Они рассказывали о долгих голодных месяцах, когда приходилось довольствоваться одной крапивой да пол-литром молока в день. Шел четвертый год войны!..

Р. нахмурился и нервно замотал головой.

— Конечно, в то время ни я, ни другие многого не замечали. Все это пришло позже, слишком поздно, к сожалению! Думается мне, что подобные вещи не могли бы произойти сейчас… Но бог его знает!.. А тогда, тогда вопрос нам казался ясным: совершено преступление, все доказано, установлено. В назидание должны следовать санкции. Я поддерживал обвинение, намекнул об известном снисхождении. Защита просила о смягчении наказания. Но вот дали слово подсудимым. И тут произошло то, о чем, в сущности, я и начал вам рассказывать. Женщины одна за другой просили о прощении. Игумен повторил, что считает себя невиновным и ждет оправдания. Наконец пришел черед самой старой обвиняемой, бабушки Рады, совсем седой, но еще крепкой женщины. В течение всего процесса она казалась абсолютно спокойной, но тут, взволнованная и побледневшая, сделав шаг вперед, несколько раз глотнула воздух, облизала потрескавшиеся, сухие губы и глухим, деревянным голосом сказала:

«Господа судьи! Все, что я совершила, я совершила ради вот этих сирот… — И она погладила своей старческой, узловатой рукой головенки двух малолетних ребятишек — оборванных, бледных, с огромными испуганными глазами, — крепко вцепившихся в подол ее юбки. — Уезжая на фронт, сын поручил их мне. Мать умерла четыре года тому назад. У меня на руках они росли… Если посадите в тюрьму, то сажайте и их со мной. На кого я их оставлю…» — Женщина вся затряслась, как в лихорадке.

Ах, коллега, какой черт дернул меня за язык! Какая черная магия опутала нас тогда? Я вскочил со стула и прервал ее:

«Много ты, бабка, понимаешь!»

Она повернула ко мне свое лицо, затененное черным платком, поглядела мгновение-другое, как будто хотела получше рассмотреть, и сказала:

«А что я понимаю, сынок! Одни заботы!.. Света божьего не вижу!» Не успели мы сообразить, что происходит, как старуха пошатнулась, голова ее склонилась набок, и она тяжело рухнула на землю. Наступило замешательство. Заседание прервали. Женщину отнесли в сторону, с трудом привели в чувство. Через некоторое время прочли приговор. Осудили всех…

Он снял фуражку, потер ладонью лоб и умолк. Потом, крепко взяв меня за локоть, произнес:

— «Сынок!» Вы понимаете, коллега? «Сынок!» Этот глухой, хриплый голос я никогда не смогу забыть!.. И заметьте, — он почти кричал, — все мы были мирные люди, хорошие сыновья, мужья и отцы — тыл… Как это происходит, что человек превращается в настоящего волка?..

Некоторое время мы шли молча. Начало темнеть. Стрекотали кузнечики…

— А потом?

— Потом?.. На следующий день мы уселись в фаэтоны и поехали обратно. Снова было прекрасное утро, и все были в прекрасном настроении. Только мне было не по себе. Повозки, груженные корзинами с виноградом, цыплятами, горшками с повидлом, едва тащились. Вдруг один горшок покатился, упал на середину дороги и разбился вдребезги. Мы попрыгали на землю, вынули ложки, нашли где-то пустую коробку и, охая и вздыхая, стали собирать то, что можно было собрать. Эта история отняла у нас около получаса. В это время мимо нас медленно прошла колонна осужденных женщин, сопровождаемая полицейским конвоем. Теперь вы понимаете, почему я не переношу этого нашего обычая? Вы понимаете, почему я оставил свою профессию и занимаюсь пчеловодством и скотоводством?

Совсем стемнело. В селе зажглись огоньки. Мы возвращались медленно, молча. Лес тихо шумел. Стало прохладно. Откуда-то с дороги, из темноты, доносился говор и смех. Женщины возвращались домой с огородов после долгого рабочего дня.

1936

Перевод Т. Черновой.