Огни станции остались позади. Поезд утонул в черной летней ночи. Было душно. Нагревшиеся за день вагоны отдавали теперь свое тепло, и вечерняя прохлада с трудом проникала внутрь. Третий класс был заполнен обычной, одинаковой для всех стран публикой: крестьяне с мешками и торбами, мелкие торговцы, солдаты, едущие в отпуск, женщины с грудными детьми. Одни дремали, другие оживленно разговаривали, третьи разворачивали промасленную бумагу и готовились ужинать. Пахло пылью, потом, едой и крепким табаком. Время от времени струя дыма из паровозной трубы врывалась в окно и осыпала всех сажей. Новый пассажир сразу окунался в тяжелый воздух, в грохот вагонов, и ему начинало казаться, что он уже весь пропитался этим запахом, весь испачкался, что уже давно, целые годы, слушает одни и те же разговоры и нет этому конца.

В двух последних купе разместились пассажиры со значками и лентами в петлицах — делегаты какого-то съезда в столице. Все нарядно одетые, чисто выбритые, с большими, пока еще пустыми, картонными чемоданами. Они намеревались наполнить их в Софии. Каждый вез с собой небольшую оплетенную бутыль. Эти путники были разговорчивы, шумны, бесцеремонны. В двух следующих купе человек десять молодых крестьян, оборванных, с коричневыми от загара лицами, спали, привалившись друг к другу, в самых невероятных позах. Несколько мальчиков лет тринадцати — бледных, худых — не спали, то и дело выглядывали в окно и всему удивлялись.

В противоположном конце вагона показался молодой мужчина в полугородском костюме, в кожаной фуражке, какие обычно носят машинисты молотилок. Он остановился в купе, где бодрствовали подростки, положил маленький узелок на багажную полку и молча сел на короткую скамейку. Сидящий напротив торговый агент отмечал что-то в блокноте. Машинист достал сигареты, закурил и стал смотреть в открытое окно.

Поезд мчался в темноте. Время от времени за освещенным квадратом окна мелькало дерево или телеграфный столб. В вагоне слышался монотонный гул голосов и сопение спящих людей. Где-то в глубине два мужских голоса протяжно выводили:

Песню проглотил грохот колес. Промелькнули фонари какой-то станции, на которой поезд не останавливался. Мальчики сгрудились у окна.

— Смотри, еще один город!

Мужчина в кожаной фуражке повернулся и посмотрел на ребят: старая изорванная одежонка, царвули и огромные онучи, на головах какие-то странные поношенные фуражки. Двое были в шароварах, в резиновой обуви и выцветших фесках.

— Куда едете, ребята? — спросил машинист.

— В Софию.

— Что же вы будете делать в Софии?

Мальчики смутились и не сразу ответили. Один из тех, что постарше, потянулся, встал и сказал:

— Дочо, дай сюда кратуну[4], хлебну малость водицы.

— Яшар, дай кратуну!.. — крикнул тот, к которому он обратился.

Машинист повторил вопрос.

Паренек напился воды, вытер ладонью рот и ответил:

— На работу едем. Нас целая артель.

— Что? Работу будете искать в Софии? — удивился машинист и посмотрел на мальчика с жалостью.

— У нас кондрат… Вызывает предприниматель.

— А-а! Контракт! Тогда другое дело!.. Что же вы там собираетесь делать? — спросил машинист.

— Кирпич, — ответил паренек, вынул из кармана жилетки половину сигареты и нагнулся, чтобы прикурить. — Я уже в третий раз еду. А вот ребята новички.

— И они тоже? — удивился машинист.

— И они, а как же? Все. Нас пятнадцать человек из одного села. Хозяин нанял всю артель.

Мужчина в фуражке покачал голевой и снова посмотрел на ребят.

— Разве в селе нет работы, что вы едете в Софию? — немного помолчав, спросил он.

— Какая уж там работа, дружище! — махнул рукой парнишка. — В нашем селе с горем пополам, может, наберется человек двадцать земельных… Земли — кот наплакал, да и та ничего не родит… Хотели нам земли прирезать — неоткуда взять… Что же остается делать? Не сидеть же так!.. Хоть на хлеб к зиме заработаем.

— И за сколько же вы нанялись?

— Каждый по-разному. Вон тем ребятам по тысяче пятьсот левов от Петрова дня до Покрова. Они сами платят за дорогу.

Машинист безнадежно свистнул, прищурился и замолчал. Потом снова спросил:

— Ну, и сколько же часов вы работаете в день?

— Часов? Какие там часы!.. От ночи до ночи. Отдых в воскресенье…

Парнишка повернулся к одному из товарищей:

— В следующее воскресенье, Дочо, пойдем смотреть зверей, — сказал он.

Потом пояснил машинисту:

— Это мой двоюродный брат. Я взял его с собой, пусть заработает хоть на одежонку. Дядя поручил мне за ним присматривать.

Машинист опять спросил:

— А эти почему в фесках?

— Турчата. Половина нашего села турки. Они самые бедные…

— Значит, завтра, как выспятся, поведете их осматривать Софию? — сказал мужчина и ласково улыбнулся.

Парнишка покачал головой:

— Завтра? Нет, завтра не выйдет! Завтра с вокзала прямо в Подуяне[5], на кирпичный завод. Хозяин уже ждет нас. Нужно строить бараки для жилья… Отдыхать и спать будем завтра вечером. Вот такие дела, дружище.

Поезд загрохотал по железному мосту, проскочил его, колеса опять застучали глухо. Снопы искр рассыпались, будто кто-то бросил горсть светляков. Ночь томила, навевала сон. Вагон утих. Только в купе, где расположились делегаты, чей-то высокий, хриплый голос спрашивал:

— …Ты, говорю, знаешь Цоню Рачева из Габрова? Если ты из нашего полка, то как, говорю, ты о нем не слышал? Это тот, что оседлал пушку и захватил ее. Тепленькую. Так это я, я — вот он, гляди! А у меня нет креста… Тебе-то его нацепили, говорю…

Торговый агент спрятал свой блокнот, кивнул головой на перегородку и сказал:

— С тех пор как сели, все жалуется. Очень уж обидно ему, что креста не дали…

Машинист заглянул в купе. Участники съезда, небрежно развалившись, в одних носках, раскрасневшиеся и сонные, слушали коротко подстриженного человека с птичьим лицом, который размахивал руками и возмущался.

Хлопнула дверь, прошел продавец с конфетами и шоколадом. Глаза ребят впились в корзину. Машинист купил два пакетика мятных конфет и оделил ими мальчишек. Потом опять повернулся к окну.

Колеса стучали мягче, поезд мчался по равнине. Где-то далеко в темноте мелькали затерявшиеся огоньки. Время от времени в вагон проникала приятная, ободряющая прохлада. Чувствовалось, что за окном лежит свежая, безбрежная, спокойная летняя ночь, в которой бог знает куда мчатся эти тесные, душные вагоны.

Паровоз протяжно загудел. Поезд на минуту остановился на небольшой станции. Сели две старые женщины в трауре, с узлами и большой черной бутылью. Торговый агент достал кусок хлеба, жареную рыбу и стал есть. Сидевший напротив машинист смотрел на него молча, пуская кольца дыма. Потом спросил:

— Сколько таких рыбин ты можешь съесть?

Торговый агент усмехнулся и глянул на него с недоумением.

— Скажи, сколько? Одну, две, три?

— А что? Две, ну, скажем, три. Больше, пожалуй, не смогу. Почему ты спрашиваешь? — все так же недоумевая, осведомился он.

— Не осилишь, еще бы! — убежденно заявил машинист, серьезный и сосредоточенный. — Господь как устроил: у всех людей желудки примерно одинаковые. Только глаза наши, видишь? — он указал на свои глаза, — только глаза человеческие ненасытны. Все мало им кажется, все им не хватает.

Он замолчал, нахмурился и продолжил с каким-то ожесточением:

— Мы хуже собак. Собака съест кусок хлеба, насытится и больше не просит. Только человек не может остановиться. Копит, копит столько, что за всю жизнь ни ему, ни внукам его не съесть. И этим вот, как видишь, лишает других…

Он вдруг встал, облокотился на окно, потом опять сел.

— Вы куда едете? — спросил торговый агент.

— В Карлуково.

— Насчет молотилок?

— В больницу[6]. Жена у меня там. Хворает.

— А-а-а, — сочувственно покачал головой собеседник. — С чего бы это? — спросил он тихо.

— После родов. Родился у нас первенец, мальчик, да умер. Она и помешалась.

— Ай-ай-ай! — опять покачал головой торговый агент. — Не дай бог никому!

Наступило молчание. За перегородкой опять раздался хриплый голос:

— Пойми ты, друг. Не из-за награды я. Больно нужен мне серебряный крест… Но льготы, тридцать процентов скидки дают за проезд на железной дороге! А почему бы и мне не пользоваться? Вот тебе и справедливость! Где она, скажи ты мне на милость?

Паровоз загудел, заскрипели тормоза. Поезд остановился. Дверь с шумом распахнулась, и человек десять солдат строительного батальона с лопатами, топорами, кирками ввалились в вагон. Потеснили пассажиров, смеясь, переговариваясь, расселись на скамейках. Колеса снова застучали. Где-то неподалеку обрушился мост, они ехали чинить его. Молодые, загорелые, веселые, они сразу наполнили сонный вагон веселым гомоном, казалось, будто по вагону пронесся свежий ветер. Зазвучали песни, время полетело быстрее. Через час солдаты вышли так же шумно, как и вошли, и поезд вроде опустел.

Ночь близилась к концу. Небо незаметно посерело. Никто не заметил, как вышел мужчина в кожаной фуражке. Резкий утренний холод проникал в вагон. Мальчики прижавшись друг к другу, крепко спали, время от времени бормоча что-то во сне. Постепенно лучи заглянули в окна. Делегаты зашевелились, стали надевать воротнички и повязывать галстуки. Приближалась София.

Неожиданно в глубине вагона заиграла гармоника. На последней станции в поезд сел слепой, он ходил по вагонам, собирал милостыню. Торговый агент, знавший слепого, крикнул:

— Эй, Митю, иди сюда, садись!

Популярные модные песни чередовались с рученицами[7] и ариями из оперетт. Все проснулись, оживились, и когда слепой стал обходить пассажиров, в его тарелке зазвенели монеты. Участник съезда, захвативший пушку, подмигнув торговому агенту, сказал:

— Слепой, слепой, а хорошие деньги заколачивает!

— Пусть заколачивает на здоровье. Ведь без глаз человек, — с укором ответил тот.

— Конечно, на здоровье, слова нет, только я хочу сказать…

Он взглянул в окно и вдруг воскликнул:

— Стройся! София, ребята, София! Ох, эта София, вся Болгария на нее работает…

Через несколько минут поезд подошел к софийскому вокзалу. Город пробуждался — шумный, чистый, сияющий в прозрачном свете летнего утра. Звенели трамваи, катили автомобили, кричали газетчики и продавцы бубликов — новый день вступал в свои права.

На площади перед вокзалом, вокруг деревянных сундучков и тюков из домотканых одеял, сбились в кучку мальчишки. Их лица осунулись и посерели после бессонной ночи. Широко открытыми глазами они смотрели на высокие здания, большие автобусы, рельсы, бегущие прямо по улицам. Вскоре раздалась команда, мальчики закинули за плечи свои узлы, взяли под мышку сундучки и зашагали мимо станционных складов к кирпичному заводу. На повороте двое задержались: их внимание привлек звенящий трамвай, проносившийся мимо, — и тут же, свернув за угол, кинулись догонять остальных.

1935

Перевод А. Кляновской.