Как бы стыдясь собственной незначительности, городок ютится между трех ощетинившихся лесом холмов, за которыми темнеют горы. Заметить его можно, только подъехав вплотную. Есть в нем что-то общее с придорожными камнями, с высохшими пнями, вросшими в землю, с палыми листьями — он такой же безликий, заброшенный и кроткий. Полустершееся название у въезда в городок ни о чем не говорит. У него будто и вовсе нет имени.

С рассвета прошло много томительных часов. Телега долго пела свою жалобную, нескончаемую песню. Повороты сменялись поворотами, мимо проплывали ложбины и ущелья. К вечеру по сторонам дороги потянулись одни только пожухлые поля в серебряной паутине, далеко на горизонте ржавой стеной встал лес, в опаловом небе глох любой звук осеннего дня. И как-то вдруг, слева, сквозь узловатые ветви старого ореха возникли синие карнизы церкви с маковкой и крестом. Пыльная дорога перешла в узкую кривую улочку, над которой с обеих сторон нависают двухэтажные потемневшие от времени дома со ставнями, в глубине показалась покосившаяся кофейня с навесом из вьющегося винограда перед фасадом и сидящими под навесом двумя стариками. Это и был городок.

Начиная с этого часа, время останавливается. Вокруг царит тишина — прозрачная, бездонная, безбрежная, как спокойный, затопивший весь мир океан. Тишина да сон — черный и густой ночью, ленивый и лучистый днем. В радиусе тридцати километров нет другого селения, если не считать нескольких бедных хуторков. Почта приходит сюда два раза в неделю. И городок, не будучи даже центром околии, представляет собой нечто вроде столицы этого края.

Зеленовато-черные крыши нависают над улочкой, похожие на сдвинутые набекрень, позеленевшие от старости бараньи шапки. На углу улицы висит на проволоке тазик цирюльника, а в окне под ним красуются банка с пиявками и базилик в цветочном горшке. Напротив цирюльни расположена бакалейная лавка, у дверей которой громоздятся крупные куски каменной соли, ящики с гвоздями, бухты веревки, а сквозь пыльные стекла окон виднеются связки карандашей, кипы тетрадей и кусок почерневшей колбасы. Пахнет дегтем, пылью и сеном. Солнце накаляет закрытые ставни бывших шерстобитных мастерских. Когда-то в них жужжали шпульки и тарахтели чесала, мастера сучили галуны, ткали ворсовые ковры и попоны, грузили ими караваны, отправлявшиеся в Узунджово, Эдирне и Стамбул. На массивном каменном здании бывшего конака с прохладной прихожей, деревянными колоннами и буйно разросшимся садом висит полустершаяся вывеска: «…ский полиц. участок». Рядом спит утопающая в зарослях бузины и вьюнка заброшенная мечеть с обрушившимся минаретом и двумя аистовыми гнездами. Здесь улочка снова переходит в дорогу, ведущую в горы. Густой буковый лес карабкается по склонам холмов, на которых разбросаны сыроварни, бежит все выше, туда, где на склонах сырых ущелий белеют две водяные лесопильни.

В дневные часы эта дорога обычно пуста. Лишь изредка спустится по ней загорелый, запыленный лесник в царвулях из свиной сыромятной кожи с ружьем за спиной. Вечерами на ней скрипят подводы, груженые древесными стволами. Поводы останавливаются в нижнем конце городка. Каждый день после шести часов вечера на эту дорогу выходит на моцион все маленькое общество городка: директор прогимназии — низкорослый человек в очках с вечно беременной женой и свояченицей, сухой, напудренной старой девой; чернявый усатый акцизный чиновник; секретарь общинной управы — худощавый молодой человек в манишке и соломенной шляпе; и мировой судья — крупный, сутулящийся мужчина с редкими усами и усталым взглядом, в неизменном демисезонном пальто внакидку. Судья нездешний, он вдовец, угрюмый неврастеник. Он внушил себе, что болен туберкулезом, и вечно озабочен своим здоровьем. Все общество прогуливается не спеша, чинно, до тех пор, пока в городке не зажгут первый уличный фонарь. Тогда дорога моментально пустеет, как будто люди вдруг растворяются в темноте. Судья, опередив всех, спешит домой. С гор долетает легкий ветерок — свежий и прохладный, как ключевая вода. Судья надевает пальто, застегивается на все пуговицы, и, поводя плечами, быстро шагает по темной дороге. В сухих кукурузных стеблях слышится какой-то шорох, как будто кто-то невидимый крадется позади. Через дорогу бесшумно перелетает летучая мышь. По спине у судьи пробегают мурашки, он ускоряет шаги.

Час спустя городок погружается во мрак. Лежа в одиночестве в своей узкой, как гроб, комнатушке, судья долго не может заснуть. Он еще раз просматривает назначенные к слушанью дела, открывает окно и садится к столу. Пламя керосиновой лампы подрагивает и вместе с ветерком в комнату врывается глубокая, глухая, густая ночь. Судья вздрагивает и прислушивается, но до его ушей не долетает ни единого звука, ни малейшего шороха. Земля словно бы, умерла, небо исчезло, он единственное живое существо в черной немой Вселенной — он остался один на один с зияющей пустотой. И незаметно какой-то безымянный, липкий ужас овладевает всем его существом, шевелит на голове волосы, хватает за горло, сжимает сердце. Он вскакивает, закрывает окно, гасит лампу и быстро ложится. Но ужас не покидает его — еще крепче сжимает своими тисками. Ему чудится еле уловимый шорох, трепыхание крыльев, легкое царапанье о стену — видимо, в комнату, привлеченная светом, влетела бабочка, а теперь пытается вылететь на волю. И этот шорох, этот единственный звук страшнее беззвучия — он так предательски негромок, невидим, зловещ, он как бы соткан из безмолвия. Холодный пот выступает на лбу у охваченного страхом человека, тело содрогается в конвульсиях. У него едва хватило сил опять зажечь лампу — он тут же в беспамятстве повалился на постель.

Наутро улица заполнилась равномерным гулом человеческих голосов. День базарный, и в дальнем конце, на площади, крестьяне распрягают коней и волов. Перед зданием суда толпится народ. Двое прибывших из города адвокатов с портфелями и сводами законов в руках шныряют в толпе. К полудню торговля и прочие дела прекращаются, телеги одна за другой покидают город, и он снова затихает. Небо хмурится, по крышам начинает барабанить мелкий дождик. Калитка одного дома приоткрывается, и в ней показывается статная девушка, темноволосая, кареглазая, с засученными до локтей рукавами. Ее ядреному телу тесно в пестром ситцевом платье. Звеня ведрами она бежит к чешме. Из окна в доме напротив выглядывают акцизный и секретарь управы. Секретарь молча смотрит вслед девушке, удивлено приподнимает брови: «Подумать только, когда это успела вырасти Дена? Еще вчера, кажется, бегала заморышем, а теперь гляди как налилась… Будто гранат…» Взгляд у него затуманивается, по лицу расплывается мечтательная улыбка. Акцизный крутит ус, подмигивает и толкает его локтем в бок: «Скажешь тоже, тезка… Гранат-то гранат, пока не растрескается… Ты погляди на нее лет через пять, когда родит двоих-троих детей… Расползется как квашня… У бабьей красоты век короток…» — говорит он, вращая на пальце цепочку от часов. Секретарь бросает еще один взгляд в сторону чешмы. Потом оба выходят на улицу и отправляются в корчму Танаса дожидаться почты.

Событий в городке не случается. Они всегда приходят из внешнего мира. Незначительные, вялые, всегда одни и те же — но все же события. Одно из них — гулянье в день святой Петки. За несколько недель до праздника во всех домах начинают готовиться к нему. Девушки шьют себе новые наряды, детишки по вечерам считают оставшиеся дни. В этот день маленький монастырь, что лежит в десятке километров от городка, оглашается многоголосым гамом, тарахтеньем телег, конским топотом и звуками волынок. Городок пустеет уже с утра. А в монастыре во всю идут стряпня, накрываются столы, не смолкают песни, не прекращаются пляски. Под вечер телеги тарахтят обратно, набитые отяжелевшими от сытной еды и вина горожанами. В такие глухие осенние ночи зачинают будущих хозяев старинных покосившихся домов.

Другое событие — прибытие следователя. По меньшей мере два раза в год он приезжает в городок из окружного центра. Его визита ждут, хотя это зловещий визит. На рассвете в каком-нибудь из дворов поднимается гвалт, хозяйка жалобно причитает, хлопают соседские калитки, на углах собираются люди. Опять кого-то прикончили на лесопилках… Поздно вечером приезжают следователь и окружной врач. Они останавливаются у Танаса. У дверей ставят полицейского, который разгоняет глазеющую детвору. Около стола, за которым сидят приезжие, толкутся мужчины, разговаривают, расспрашивают, выносят суждения. Судья оживлен, на лице у него улыбка, он расспрашивает о новостях в городе, в министерстве… На рассвете следователь и врач отправляются верхом в горы для осмотра места преступления и вскрытия. Возвращаются они лишь под вечер. Воловья упряжка привозит труп убитого. На калитке его дома появляется лоскут черной материи с крестом посредине.

На следующий день все идет заведенным порядком. Люди расходятся на бахчи, в лес, дети идут в школу и, отсидев уроки, возвращаются домой, поднимая пыль босыми ногами. День субботний. Вечером на площади будет гулянье. Хозяйки подметают улицу перед воротами, цирюльник не успевает обслуживать клиентов, то и дело выплескивая на улицу тазики мыльной воды. Солнце садится за красноватый лес. Звонит колокол. А на площадь уже стекается народ. Вот бежит стайка девушек, одетых в полукрестьянское-полугородское платье. Подкрутив тонкие усики, спешит задержавшийся где-то холостяк, поигрывая цветком астры. Вот раздаются тонкие переливы волынки — волынщик, надув щеки, побагровев и выпучив глаза, притоптывает грубыми коваными башмаками. Цепочка пляшущих качнулась тяжеловато и неуклюже, закружилась мерно плавно, то свертываясь в тугую спираль, то вдруг развертываясь, похожая на живой, пестрый пояс. Со стороны кладбища подходят новые группки. «Что, проводили?» «Проводили, царство ему небесное!» То один, то другой из вновь пришедших разрывает на мгновение плотную цепь хоровода, крепко ухватившись за протянутые руки, лихо вскрикивает и пускается в пляс. Секретарь и акцизный стоят в сторонке, поедая глазами разрумянившихся девушек и перемигиваясь. Со стороны полей слышится мычанье возвращающегося городского стада.

Судья в такой вечер ужинает раньше обычного и отправляется на прогулку уже в одиночестве. Спать ему не хочется. И не сидится ни в корчме, ни в кофейне. Ему жарко, донимает кашель. Простыл, наверное, вчера вечером… Но хоть наговорился — за целые полгода… Дорога пуста. Все там на площади. Вот уже и стихает веселье… Какая темень! Прямо не по себе делается… Следователь, наверное, уже добрался до города. И доктор тоже. Поздно. Пора возвращаться домой…

Судья захлопывает за собой калитку, проходит через темный двор, ощупью поднимается по покосившемуся крыльцу и чиркает спичкой.

В этот час улицы миллионных городов полны движения, электрического света и людей. Под стеклянными куполами огромных вокзалов дрожат под паром локомотивы скорых поездов, пассажиры снуют по шумным перронам, рассаживаются по светлым купе, улыбаются, машут из окон платочками. Из огромных портов уходят в рейсы океанские пароходы, светясь сотнями иллюминаторов, полные лихорадочного возбуждения, музыки и смеха. Троекратно взревев, пароходы исчезают в ночи, держа курс через океан к далеким незнакомым берегам.

1930

Перевод Ю. Царвуланова.